«Анархист»

Борис Рогов

АНАРХИСТ

14 марта 1920 г.

Всем волостным и сельским ревкомам Барнаульского, Бийского, Кузнецкого и прочих уездов.

Всем товарищам крестьянам, рабочим и партизанам шлю искренний привет и приношу вам, товарищи, глубокую благодарность за ту поддержку, которую вы оказали мне с кровавым самодержцем Колчаком за освобождение трудового народа от гнёта и произвола алчных до власти дармоедов. Спасибо вам, братья, что вы не забыли меня, когда я был заключён в тюрьму волками в овечьей шкуре.

Товарищи, всё перенёс с вами в тайге, борясь за свободу, равенство и братство трудового народа, за это отсидел в тюрьме два месяца. Теперь я освобождён и шлю товарищеский привет не как арестант, бандит и грабитель, а как свободный гражданин, снова готов бороться против угнетателей и дармоедов, Колчака. С вами я пойду против всех врагов. Товарищи, организуйтесь в истинную трудовую коммуну без участия белоручек и кулаков. Сплачивайте ваши трудовые ряды, и в нужный момент выступим сплочёнными рядами добывать истинную свободу.

За свободу, равенство и братство.

Смело вперёд.

Начальник партизанского отряда Г. Рогов.[1]

1 мая 1920 года Новосёлов и Рогов подняли мятеж против Советской власти.

1. КРАСНЫЙ УГАР

(село Кытманово, Сорокинского уезда, Алтайской губернии)

Грохот близкого взрыва резко выдернул Григория из сна, в котором они с Сашенькой разлюбезной плещутся в тёплой воде Жуланихи. Мирную картину сменила страшная правда жизни. По мирному Алтайскому селу лупит трёхдюймовка. Пушкари садят не густо. Скорее всего, пушка у них всего одна. Григорий уже забыл про сон. Мозг его просчитывает варианты, а руки автоматически натягивают старые галифе, гимнастёрку, сапоги. Не успел он затянуть ремень, как долетел звук следующего выстрела. На этот раз разрыв донёсся со стороны базарной площади.

– Следующий может и сюда… – мелькнула мысль в голове. Григорий сунул в карман наган. Патроны россыпью там болтались всегда.

– Эх, прости господи, пресвятая анархия и Михаил Бакунин пророк ея – пробормотал Григорий и, плечом с размаху высадив окно, вывалился из избы. Не теряя ни минуты, он переворотом ушёл за поленницу и залёг, укрыв голову руками. В ту же минуту третий снаряд попал прямо в крышу, которая потеряв опору, завалилась внутрь. Из стойла донеслось беспокойное ржание. По двору с громким кудахтаньем носились куры, на цепи заходился от истошного лая местный кабыздох, а ошалевшая от ужаса кошка сиганула через забор и скрылась за кустами шиповника.

– Добрый канонир сегодня, ловко садит, сука… – Григорий начал потихоньку рассуждать сам с собой. Мы живы… а значит, ещё повоюем.

Не обращая больше внимания на вой снарядов, Григорий бросился к хлеву. Снаряд, к счастью, разорвался на улице, скосив осколками плетень.

– Эх, нам бы Серко оседлать, а тогда…

Он не успел ни добежать, ни додумать. Четвертый смертельный гостинец вонзился в покосившийся старый хлев. Серко жалобно заржал, а мгновение спустя издал прерывистый предсмертный крик. Скорее всего, коню переломило хребет рухнувшей стрехой.

– С-с-суки… – в бессильной ярости сжимал кулаки Григорий Рогов. Его сердце стиснула дикая злость. В этот миг все обиды последних лет слились в один ком, застрявший у него в горле. От горького чувства утрат, которые преследовали его в этом году, до скрежета стиснул зубы.

– Я вас… я вам, суки… вы у меня умоетесь, падлы… кровью… до последнего резать вас буду… всех, детей ваших, баб ваших, всех… – он мог бы стоять и дальше, проклиная большевиков, но свист пуль вернул его к действительности.

Одним прыжком Григорий перелетел через забор и ринулся в сторону Чумыша. Если пойти по реке, то можно уйти далеко и никакая погоня сквозь заросли тальника не пробьётся, и следов не останется. Двигать надо в сторону Сорокино[2], оттуда пришли каратели, а значит меньше вероятность, что искать будут в той стороне.

Так, раздумывая на бегу, он миновал огород, и уже начал было продираться сквозь густой кустарник. Хорошо, что его чуткий слух успел уловить какие-то голоса. Не раздумывая, Григорий повалился на землю.

– Стой! Кто идёт? – тут же раздался окрик из-за ближайшего куста.

– Да, пёс бродячий это! – пытается урезонить первого напарник, – Ты, Петруха, уже собаку от человека отличить не можешь.

– Какà ещё, Ерофеич, собака! – сердито ворчит первый, – кусты трещат, будто медведь ворочатся! Как бы энтот Рогов не сбёг бы мимо нас.

Григорий вытянул из кармана наган, дождался очередного выстрела пушки и, упёршись локтями в прелую прошлогоднюю листву, ужом скользнул к дозорным.

Молодой, которого старший назвал Петрухой, уже успокоился, и продолжил прерванный разговор:

– А что, дядя Митяй, Кытманово-то справна деревня?

– Окстись, какà там… Была бы справна, Рогов в ней бы не прятался. Он же не дурней тебя, чтобы в богатой деревне хорониться. Говорят, что если бы не лазутчик, то нипочём бы чекисты про Кытманово не допёрли.

– Повезло зна… – молодой внезапно замер на полуслове. Он выпучил глаза и побледнел лицом.

Григорий тихо поднёс к губам ствол нагана, давая понять, что шуметь опасно. После подал знак левой рукой, чтобы Петруха не останавливался, а правой направил ствол прямо в лоб парня, прикрытый только суконным картузом.

Со стороны деревни доносился дробный перестук выстрелов. Как будто трясли коробку с сушёным горохом. Григорий ждал, когда в очередной раз выстрелит пушка.

– Ты чой-то, Петрух, заикаться вдруг начал? – усмехнулся в пшеничные усы старший, по всему видно, бывалый вояка. – Никак и в самом деле, медведя почуял? Чой-то ты побелел весь…

В тот же миг раздался короткий хлопок, нервы Петрухи не выдержали, он схватил «Арисаку», хотел уже передёрнуть затвор, но пуля оказалась проворней. Хоть и попала не в лоб, а в макушку, тем не менее, вынесла парню мозги.

Митяй услышал выстрел нагана у себя за спиной. Он на рефлексах повалился в траву и, не поднимаясь, попытался перекатиться к реке, но Григорий оказался ловчее. Он мгновенно придавил вояку собственным весом, ткнув лицом в землю так, что тот не мог вздохнуть. Резким движением оторвал у гимнастёрки ворот, доставив Митяю крайне неприятные ощущения.

– Молчать будешь? – спросил шёпотом пленённого бойца. – Если «да», то ладошкой пошлёпай, с-с-сука большевистская.

Митяй судорожно задёргал рукой по прелой прошлогодней листве.

– Это хорошо, что будешь, – продолжал шептать Григорий, переворачивая пленника на спину. – Теперь рот открой. Митяй медлил. – Рот открыл! Быстро! – Он тут же сунул вороненый ствол нагана прямо в зубы бойцу, раздирая дёсна и щёку. Только пикни, сволочь, тут же кончу.

Григорий собрал оторванный воротник в неопрятный комок и сунул Митяю в рот вместо кляпа.

– Мы с тобой поговорим, но позже. Поднимайся, сучий потрох, через Чумыш пойдём. Мне с твоими товарищами встречаться не с руки.

Поясным ремнем, он изо всех сил затянул петлю на запястьях. – Сейчас, ещё чуть и пойдём с тобой сволочь коммуняцкая. – Приговаривал бывший красный партизан.

Митяй, с выпученными от пережитого страха глазами, молча наблюдал, как Григорий дёрнув шнурок, смотал с ноги Петрухи одну онучу, потом вторую, оторвал от полосу с аршин, остальное сунул в Петрухин же мешок. С винтовки снял затвор и забросил его в Чумыш. После чего вернул себе пояс, заменив его онучей.

– Вот и всё, вставай, проклятьем заклеймённый, и пошли на тот берег. Прогуляемся с тобой с полчаса, а потом и потолкуем. Да, давай, пошевеливайся, тебе тоже в руки чекистам попадать не резон. Пристрелят ведь именем революции в силу сложившихся обстоятельств.

Верстой ниже по течению они перебрались на островок, заросший сплошь тальником. Островок совсем небольшой аршин двадцать, и просматривался даже через кусты, поэтому засиживаться там опасно. Пришлось пересекать еще одну протоку и уходить к лесу. Там, на топком берегу речки Гремихи, Григорий решил, что достаточно оторвался.

Больше всего досаждал гнус, но деваться от него некуда. Целые полчища кровопийц кружили над мокрыми телами двух мужиков. Отмахиваться с устатку им невмоготу, но и терпеть нет сил. Минут через пять, когда выровнялось дыхание и прояснилось в голове, Григорий решил, что пора приступать к допросу.

– Митяй, давай, дружок, побалакаем, – спокойно начал он. – Какие силы бросила губернская коммуна на мою поимку?

Митяй даже не пошевелился. Всем видом показывая, что отвечать ни на какие вопросы он не собирается.

– Значит, в молчанку будем играть, – пробурчал себе под нос Григорий. Тут же без замаха, кулаком влепил в нос пленнику. Затем добавил в глаз, от чего тот тут же распух. Секунды подумал и третьим ударом разбил в кровь губы.

– Что, сука, теперь будешь говорить? Или еще хочешь? Я могу тебя и зрения лишить, могу и яйца отрезать. Ты про меня, наверное, много страшных баек слышал? Слышал? Не слышу ответа!

– Свыфав, – разбитыми губами просипел Митяй и кривясь от боли. По его подбородку сбегала красная струйка и капала на выгоревшую гимнастёрку.

– Сразу бы так! Не пришлось бы мне тебя бить. А раз мы с тобой договорились, то слушай внимательно, отвечай кратко, быстро и по делу. Какая сука донесла, что я в Кытманово живу?

– Фот, хофь убей мея – сипел Митяй, – ни фном, ни дуфом, не фнаю. Наф фчефа в Сорокине подняли по трефофе, ночь мы фли до Ефдокимофо. Это вфё фто я фнаю.