«Здравствуйте, я Лена Пантелеева!»

Здравствуйте, я Лена Пантелеева! (fb2) - Здравствуйте, я Лена Пантелеева! (Вернувшийся к рассвету - 2) 1182K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Дмитрий Ясный

Дмитрий Ясный

Здравствуйте, я Лена Пантелеева!

Пролог

Во рту насрали кошки. Нет, не так. Они здесь жили, эти блохастые когтистые твари. Ели, спали, спаривались и безобразно орали в мартовские дни. И они выпили всю воду. Из всех мисок, стаканов и умывальника.

Правая рука упрямо нашаривала холодный пластик бутылки на поверхности прикроватной тумбочки, но лишь бессильно хватала воздух. Да что такое! Где эта проклятая вода? Черт, как пить хочется и начало утра сегодня какое-то мерзкое, с первых лучей солнца незадавшееся. То бредовый кошмар приснится, что переселился в младенца, то, что потом…

А потом я и вспоминать не хочу. Не то, что не могу, а именно не хочу. Горло давит, руки к холодной стали тянет.

К любой — заточенной, бритвенно острой. Или лучше к вороненой, с дарственной табличкой на рукоятке. С такой хитрой рифлёной рукояткой, с безгильзовым магазином в ее нутре. Саму рукоятку плотно обхватить, срез ствола вдавить в кожу до красного рубцового пятна и сведенный злой судорогой часто-часто дергается палец на спусковом крючке. До голодного клацанья затвора и кислого тумана порохового дыма. И безобразного пятна мозгов на стене. Ибо это они, серые предатели, самостоятельные нейроны, крутили нарезанный перед моими глазами кошмар из черно-белых кадров. Трудно жить, когда на тебе не один миллиард жизней. Твоими собственными руками и в землю. На семь метров вглубь, в длинный общий ров. Или в топку крематория. Всего пара миллиардов жизней, надежд, мечтаний, ненависти, горя, ненависти, бессилия и боли. Вместе с мамой, сестренками и твоим нежданным счастьем. Ангелом, мечтой, смыслом жизни. Любимой женщиной. Своими собственными руками, сам, сознательно…

Вот и висит, и тянет к земле непомерный груз, кислотной тучей ложится на глаза и понимаешь, что жить-то нельзя с таким гнетом и уйти легко непозволительно. Тут нужно платить и платить вечно. Всем, что у тебя есть. Расплачиваться долго, бесконечными часами. Днями не выйдет — сердце не выдержит. Хреновенький мотор у меня, после ста семи лет пробега без капиталки.

По ушам больно бьет звуковая волна, треплет перепонки, превращается в незнакомый, с бархатной хрипотцой голос:

— На! Леха твой, заботливый расстарался. Гэйда, подруга, пальцы жим!

В ладонь суется что-то холодное, округлое, распространяющее давно забытый аромат с эффектом щипания носа. Пиво? Да ну, откуда…

Режим у меня, у старого пердуна. За меня и мое здоровье жизнью кое-кто ответит, если что-то случится — это преемник мой постарался. Вырастил, волкодава старый волк, как теленка в мультике, а он его и того, от должности отстранил и трон отобрал. Сам сейчас на нем сидит.

Да и бог с ним, если он конечно существует этот равнодушный всепроститель. Ведь заботится обо мне Алекс, и хорошо заботится. Не забывает старика и учителя. Хотя, еще бы он не заботился! Первый старейшина после Серого финала, тот, кто пережил и помнит. Это я с маленькой буквы произношу, а у него не забалуешь. Не произнес с придыханием — три часа тебе на сборы и на первый же экранолет что идет в Австралию. На рудники, остатки выживших негров контролировать. Месяца на три, для начала. Рассказывали мне, какие он драконовские порядки завел, жаловались, плакались, о былых заслугах напоминали. Зря жаловались, зря напоминали, я с ним полностью согласен — сейчас иначе нельзя. Это когда нас мало было, каждого выжившего оберегали и ценили, генофонд, мать его, берегли. Сейчас же расплодились, кроли двуногие. Несокрушимым здоровьем и долголетием обзавелись, симбионты, мля. Огнестрельное ранение в живот как с добрым утром проходит, отмороженные пальцы новые вырастают. Регенерация на бодром марше. Вот некоторых и заносит невесть куда. Поэтому Алекс прав, когда их с небес на землю роняет и потом еще раза два повторяет экзекуцию — моя школа, не ленится мальчик и это правильно. Ну да бог с ними, с бывшими моими общинниками, шевелиться надо, пить хочется неимоверно. Но не получается, давит что-то сверху на тело неподъемное.

Так, похоже, вновь дежавю, неожиданный повтор, дубль два. Сейчас я буду проверять, работают ли у меня пальцы ног, начну с мизинца и буду ждать включения визора. Одно, только, мешает — холодный высокий стакан с пивом в руке. Не было его тогда и реален он слишком. Почти ледяной, тяжелый, стекло толстое и совсем не стеклопластик по весу. И голос чужой в ухо сверлом лезет:

— Может тебе ведро поставить, подруга? Я дверь-то заперла, ельня ермолаевская не втырится — незнакомый голос потускнел, тон изменился на чуть покровительственно-презрительный — Тьфу, все забываю, что ты у нас из благородных, по-нашему не ботаешь! Короче, никто из мужиков не вопрется нагляком. А, семь архангелов и святые мученники! Не войдет никто, то есть говорю. Блюй свободно, подруга, желчь она ядовитая, и оно лишнее в организме. Да и горе у тебя, тяжкое горе. Тошнит ведь? Наверняка с прибавкой ты, я такое чую. Засадил, Ленька, небось, оставил семя свое никак? Молчишь? Ну-ну, молчи, молчи. Я, же Леньку, кобеля, будто не имала по себе, будто не знаю его уговоров — «Живем сейчас, и больше нет другого времени для нас». То-то ты и бледная такая, врачу бы тебя показать, что бы живот твой пощупал.

Сколько лет этой непрошеной матери Терезе? Полста? Двадцать? Сорок? Голос то молодой, то седой от прожитого. И вообще, кто она и где я? На прошлый кошмар не похоже — чувствую, что не просто все шевелится, а бурлит желанием наклониться к ведру или присесть над тянущей по нежным местам стылым сквозняком пахучей дыркой. Странно. Не мои это желания, чужие, от чужой личности, это я уже различаю, спасибо прошлому кошмару. Опыт, мля. Пропить его никак не получится. Пропить? Вот-вот, пропить. А не пьяный ли я до изумления? Что-то все мои симптомы схожи с тяжелым отравлением алкоголем. Значит, нужно избавить организм от токсинов, выровнять баланс жидкости, а остальным займется серый вирус и сам организм. Они, в паре, способны на разные чудеса. Страшноватые, правда, чудеса, но факт остается фактом, способны.

Тело послушно согнулось над ведром, запачканные рвотной массой губы шевельнулись, выталкивая из пустыни рта слова вопроса:

— Поссать где можно?

— Так в ведро и ссы. Я и вынесу, одна гадость. Я знаш, чё за ранетыми на японском фронте носила? Ох, не приведи Господь тебе то увидеть! Несешь, а ноги мягкие, в глазах от запаха двоится и даже титьки обвисают! На карачках, бывало, неопытные волонтерки, шлюшки добровольные, с непривычки, до канавы ползли. А что делать? Выносить надо. Антисанитария! Доктор, из благородных, как и ты, заяснил — бактерии там, в гное, тело жруть и гнить мясо у солдатушек заставляют. Вот и несли. А если не несли, то я им помогала. За ухо хвать, по жопе раз и бегут тут же! Плевать я хотела, что «полосатка» георгиевская у ей на платье, знаю я, как их давали — пуля вж-ж за сто аршин и нате медальку. Белые ангелочки, сучки! Пикнички с офицерьем и енералами под музыку! Ох, прости, Господи, понесло меня что-то… Так что давай, не стесняйся, я и за тобой понесу-вынесу — голос дрогнул, что-то прозрачное, живое было сейчас в нем. — Ты это, не волнуйся сильно, хорошо все у тебя будет, доча!

И что сейчас делать? Искать свой нежно-салатного цвета любимый туалет с подогревом и автоматическим ароматизатором или послушаться неизвестного голоса? На хрен! Не донесу. Привычные движения, ткань пальцами мнется, дергается, а результата все нет. Голос со стороны комментирует, цинично, расхлябисто, насмешливо:

— Дурочка с переулочка! Подол-то подыми, подруга, да стаскивай бельишко! Забыла, чай, што штаны свои коверкотовые сдернула вчера сама, после первой стопки, вальхирия! Ты же вчера Ленькино любимое платье надела — поминки, память, символ, дык, говорила. Нас всех аж слезой пробило, а Леха твой Сирому стволом зуб передний выбил за ухмылку поганую. Ты с Лехой-то решай давай, подруга… То есть, счас нет, облегчись сперва, а вот потом надо. Или и Сирый в расход уйдет, как и Маза. Ты же сама, подруга, знаешь, мужики оне все как один волки — грызутся всегда. А Леха твой кошак лесной, росомаха. Не «серый» он, всех пожрет и не подавится. Чужой он нам и сам знает это. Да только вот ты его зацепила, не уйдет он никуда. Ленька-то жив был, молчал этот нерусь, а вот убили мужа твово, и он себя счас зверем с каждым кажет, кто супротив тебя или смотрел плохо. Так что ты это, давай решай — либо с ним, либо нет его.

Голос бурчал, взрывался маленьким грязевыми фонтанчиками в голове, серой ватой обкладывал голову. Я старался не слушать это непонятное, шумное, пахнущее низкокачественным табаком и мерзким алкоголем темное, шевелящееся пятно. Я искал, искал, искал и не находил. Его не было. Нет, не так. Все с большой, мать его дребезжащей от напряжения буквы. Его не было! Млять…