«Яркие огни мёртвого города»

J.M.

Яркие огни мёртвого города

Яркие огни мёртвого города

В моей респираторной маске сдох аккумулятор. Прикрываю рот и нос полой куртки, но в глотке всё равно щиплет и чешется. И глаза слезятся, а уж их-то совсем не закроешь, если не хочешь врезаться во что-нибудь.

Нужно поскорее выйти из Окраин, добраться до привилегированных кварталов. Здесь смог клубами висит в тёмном утреннем воздухе, а там на каждом углу очистители. Они до приемлемого состояния рассеивают едкий туман, на случай если у кого из обитателей Центра откажет маска. С масками, даже самыми дорогими, это случается.

Привилегии есть привилегии. Ничего не поделаешь. В Центре чище воздух, на улицах почти нет мусора, и освещение горит всю ночь. О жителях Окраин городская Власть и десятой части такой заботы не проявляет.

Купить новый аккумулятор сейчас не на что. На Фабрике зарплату за прошлый месяц вчера не дали, зато дали команду сегодня на работу не выходить. Снова пустой день. Сектор производства 14-й модели искусственных собак становится убыточным. Покупатели считают её неуклюжей и неповоротливой. Теперь растёт спрос на модификацию 14-а - та, я слышал, даже умеет запоминать хозяйские команды. Но это ненадолго. Скоро для и-собак придумают новые опции, и люди перестанут покупать "ашек". Так всегда бывает.

А я, похоже, пополню собой ряды безработных. Не привыкать... Меня выперли уже с десятка разных мест - на производстве питательных суперсмесей, заправке персональных аэролётов, упаковке синтетпеченья и так далее.

Товары устаревают слишком быстро, через считанные месяцы после появления на прилавках, а то и через недели. Взять те же аэролёты - их было модно покупать с полгода, а потом появились аустеры. И аэры стали считаться хламом. У аустеров другой принцип работы, поэтому все аэровские заправки позакрывали.

Но - будь что будет, надо жить сегодня и не забегать сильно вперёд. А сегодня у меня день глупых поступков. Ведь попытку дотащиться от моего дома до Центра пешком, да ещё без маски, иначе как глупостью не назовёшь. Пешком - потому что я действительно всерьёз на мели, на транспорте лучше сэкономить. Чёрт его знает, дадут ли завтра зарплату. А вот есть я завтра точно захочу.

Ну ладно бы ещё - только пешком. Вышел я ночь-заполночь, к полудню до больницы должен доползти. Но - без маски... Вот уж полный идиотизм. Не знаю, наверное, у меня от природы мало соображения. А то бы, может, и в люди выбился, не жил так непутёво. Или всё дело в моём упрямстве... Так или иначе, обнаружив, что аккумулятор не заряжается, я уже не смог отказаться от задуманного похода в больницу. Решил положиться на свою выносливость и силу. Хотя последней сейчас порядком поубавилось: не помню сколько дней подряд жру одну альфа-массу. А это ведь только так, брюхо набить, питательности - чуть.

Дойти до Центра кое-как удалось. У первого попавшегося на пути очистителя я проторчал битых полчаса, и всё не мог отдышаться. Коленки уже вовсю подгибались, мысли путались, лёгкие горели огнём, а перед глазами плавали мутные пятна. Но наконец свежий воздух сделал своё чудодейственное дело, и самочувствие улучшилось. Теперь запросто доберусь до больницы. Уже недалеко.

...Он хватает мою руку и шепчет - с трудом, хрипло, дрожащим старческим голосом.

- Слушай, - говорит он, - слушай... Когда-то была страна...

Так всегда. Всегда он начинает с этих слов. И я - единственный, кому он так подробно рассказывает свои непонятные истории. Я, да ещё Гермес. Но Герм маячит чуть позади, ждёт меня. А я стою возле самой койки.

Гермес - мой приятель, он работает в больнице санитаром. Благодаря нему я впервые и увидел старика.

Понятия не имею, почему старика положили в одну из больниц для жителей привилегированных кварталов, пусть и не в самую лучшую. Герм говорит, его подобрали на улице как бродягу, и он без роду без племени. И никто из посетителей не называет себя его родственником. За лечение платит организация, занимающаяся исследованием доколонизационного прошлого нашей планеты.

Имя старика неизвестно. Он не называет его, хотя, вроде бы, в себе. Наполовину, как минимум. Забыл? Или не хочет говорить?..

Но кое-что старик всё-таки говорит. Говорит, что он последний, кто видел "прежнюю жизнь". Кто жил "раньше". Это он сообщает всем, кто готов слушать. Но не больше.

Вот тут-то вы и подумаете - напрасно я сказал, что старик наполовину в своём уме. Решите, он чокнутый на все сто процентов. Если бы он действительно видел "прежнюю жизнь" - то самое доколонизационное прошлое - ему должно бы стукнуть не меньше двух сотен с лишним лет. Но люди столько не живут. Мы, земляне - точно. Да и про аборигенов Аламанги я такого никогда не слышал. Но про них вообще мало кто что слышал, их всех уничтожили еще во время первой волны колонизации. Так что не может старик быть коренным аламангийцем. Скорее, он обычный псих.

Его кожа чернее ночи. Он жутко худой - вечно голодные трущобные оборванцы и то не бывают такими тощими. Лицо в морщинах, глубоко запавшие глаза... И правда, потянет на двести лет. Ну не то чтобы всерьёз, просто настолько старых людей я.

Кстати, о глазах. Сумасшедших людей я тоже никогда не встречал, но, по-моему, взгляд у них бывает какой-то болезненный или бессмысленный. А у старика он не такой, очень даже ясный.

О старике много кто знает, про него писали и рассказывали в медиа, окрестив "таинственным пациентом". Много кто приходит на него посмотреть. Он никого не отказывается видеть. Я тоже пришёл в один из предыдущих пустых дней. На моё любопытство подействовал не столько сюжет в новостях, сколько рассказ Герма.

Дальше - снова загадка. Почему именно мне, одному-единственному из всех, старик стал много рассказывать про эту "прежнюю жизнь"? По словам Герма, он даже с людьми из исследовательской организации долгих разговоров не ведёт, хотя они его и так упрашивают, и эдак. А со мной почему-то разоткровенничался.

Началось с того, что я спросил старика, откуда он. Понятно, имел в виду, из какой части Города. А он говорит:

- Моя родина... там, где бродили стада.

Я ничего не понял. Какие такие стада? А он дальше наговорил ещё всякого.

- Да, да, мальчик... - (я, конечно, уже не мальчик, но по сравнению с ним можно назвать и так) - Наконец-то ты пришёл, я ждал тебя. Слушай: это была прекрасная страна. Степи - от горизонта до горизонта. И глубокие быстрые реки. И рощи огромных акций. Всё было там... Высокое, чистое небо. Вольный ветер... Простор. Свобода. Там почти всё время светило солнце. Нежно-оранжевое на рассвете, бледно-жёлтое, раскалённое в полдень и алое по вечерам. И бродили огромные стада антилоп и газелей. Настоящие, живые антилопы. У одних рога похожи на лиру, у других - витые, а у третьих загнуты назад, к спине. А ещё беспокойные зебры, хмурые буйволы, пёстрые жирафы. Ты видел жирафов на воле? Они только кажутся неповоротливыми. А на самом деле скачут очень грациозно. Ты вспомнил? Ну же, ты должен вспомнить...

Животные, которые когда-то во множестве жили на Аламанге, а теперь остались только в нескольких зоопарках Города, похожи на земных, поэтому их и называют земными именами - газели, антилопы. Но если старик и правда из аборигенов, почему так хорошо, без всякого акцента, говорит на нашем языке? Ну, за двести-то лет научишься... Тьфу ты, нет, нельзя верить в такую бессмыслицу. Не мог он видеть всё, о чём говорит, своими глазами. Он просто не в себе. Иначе не стал бы спрашивать меня про этих своих жирафов. Мне-то откуда знать, как они скачут на воле?

- Огненные львицы в вечерний час стерегут ориксов у водопоя... Ты же знаешь - охотятся больше львицы, а львы, косматые цари саванны, ленивы... - старик прикрыл глаза, а его голос начал звучать не то чтобы громче, а как-то проникновеннее: - Когда спускается ночь, раскидистые акации превращаются в причудливые чёрные силуэты. На их искривлённых толстых ветвях любят отдыхать поджарые гепарды - кошки и немного псы, и бархатные пантеры.

А потом приходит сезон дождей... Время чудес. Иссохшая до красноватой пыли земля оживает, зеленеет сочной изумрудной травой, вспыхивает цветами, яркими как сапфиры, рубины и аметисты. И переливчатые трели птиц пронизывают воздух хрустальными ожерельями.

Герм был рядом и всё слышал. Позже мы с ним много про всё это говорили, но так ни до чего и не договорились.

Надо бы забыть дедовскую болтовню, да только теперь в каждый свой пустой день я иду в больницу. И старик всегда меня узнаёт, берёт за руку и начинает рассказывать всё то же - об антилопах и буйволах, настоящих, чудесных, живых. О жарком солнце. О реках, в которые можно войти - если знаешь, где безопасно. Умеешь найти прохладную лотосовую заводь, в которой не живут крокодилы.

Трудно поверить, что каким-то людям приходилось купаться в реках, опасаясь не отравления, а крокодилов. Но я поймал себя на том, что мне хочется в это верить. И в то, что солнце может светить днями, неделями напролёт, а не как сейчас - покажется раз в месяц на минуту и тут же скроется за густой пеленой смога и туч. Думаете, глупо? Всё равно что верить, будто однажды тебя бесплатно, за красивые глаза, поселят в Центре, завалят дорогой едой, шмотками, и не нужно будет гнуть спину на Фабрике. В общем, верить в сказку... Я ведь уже вырос из возраста, когда это простительно. Как-никак, сравнялось семнадцать. Да и жизнь у меня далеко не сказочная. Но...

Если старик всё-таки не сумасшедший, он, наверное, и вправду последний свидетель прошлого.