«Голод сытых: кто ты, Гектор Прима?»

ГОЛОД СЫТЫХ: КТО ТЫ, ГЕКТОР ПРИМА?

— Гектор Прима ведь где-то здесь живет?

Хозяин стал холоден. Это был дородный, средних лет мужчина, а светлая щетина на его широком лице в будущем могла вырасти в пышную бороду. Все четыре часа, что я провел в его доме после поездки на вакуумном монорельсе из Нове Место в Саградо, он был само обаяние и открытость. Его теплота, его радость гостю в доме успокаивали, убеждали, что ты в полной безопасности.

Похоже, я немного увлекся.

— Вроде писатель какой-то, моей сестре очень нравится. — Я неопределенно махнул рукой. — Она говорит, он где-то в этой части страны живет. Но может, я ее не очень понял.

— Она ошибается. Гектор Прима — псевдоним. Ходят слухи, что он живет здесь, но это ерунда. Никто не знает, кто на самом деле пишет его очерки. Он может оказаться кем угодно.

— Очень интересно. Ну и как он, ничего?

Как будто я не следил за каждым словом, которое он выкладывал в сеть. Как будто не читал ни тысяч аналитических статей о его работах, ни тысяч спекуляций о том, кто же он такой. Будто не занимался чем-то вроде охоты. Не выискивал след. Мной двигало влечение, которое я не в силах был объяснить, понимал лишь одно — в словах Примы я узнаю мой мир, с моим собственным жалким бытием. Я читал Приму и чувствовал, что и меня кто-то замечает.

— Есть у него почитатели. Странные они. Мы тут таких постоянно встречаем. — Хозяин пожал плечами. — Знаете, писателей и художников у нас тут полно. Место яркое, оживленное, особенно теперь, когда деньги сами приходят.

— Я потому и приехал, — улыбнулся я, и его глаза снова потеплели.

— У нас есть румба-бэнды. Много-много. Три года назад случилась настоящая битва, когда две группы поставили концерты в один день. Аж полиции пришлось вмешаться. Вы, может, слышали?

— Кажется, да, — соврал я.

— Для местных музыка — настоящая страсть.

Хозяин кивнул сам себе и посмотрел на меня, ожидая реакции. Мелькнет ли в моих глазах искорка интереса. Все то же, что и в Нове Место. Я знал, чего ему надо.

— А вы сами где-нибудь играете? — спросил я.

Если до того он всего лишь источал добродушие и дружелюбие, то тут просто засиял.

— Немного. Самую малость. Я вокалист на самом деле. Мы вот как раз только что свели новый альбом. Я поставлю, послушаете?

— С удовольствием.

Цена охоты. Когда чего-то хочешь, приходится терпеть многое, чего не хочешь, лишь бы уйти с добычей. До самого вечера я сидел, слушал и улыбался, а потом встал и вышел из дома.

Как описать ночной Саградо?

Я приехал из города, знакомого и с бедностью, и с богатством. С нуждой и довольством. Самые дорогие кварталы у меня дома ничем не отличались от богатых районов Милана или Парижа. И даже в наших трущобах на дорогах лежал асфальт, а из кранов текла вода. Теперь и Саградо вырос до того же уровня.

Городские улочки были слишком узки для машин. Все дорожное движение меж штукатуренных фасадов домов состояло из пешеходов и велосипедистов. Из переулков наблюдали за ночной жизнью бродячие собаки. Улицы освещали переделанные из аварийных ламп на солнечных батареях фонари, похожие на склоненные к земле маргаритки. Над крышами висели кабели, по которым накопленная за день энергия ветра и солнца текла из сотен батарей в дома и клубы, общественные кухни и танцевальные залы с земляными полами. Дроны с гудением таскали над головами прохожих светящуюся рекламу на экранах старых медицинских планшетов. В дверях и на углах домов стояли женщины и дети с тарелками в руках. Каждый раз, завидя как кто-то подходит ближе, они делали шаг вперед.

«Ты такого флана в жизни не ел. Бобовый суп; только попробуй, ничего другого больше не захочешь». Пахлава. Яйца с карри. Продукты только дешевые. Изредка рыба. Мясо никогда. Воздух, как птичьим пением, наполнен музыкой. Или живой — музыканты потеют над гитарами фабричной распечатки и керамическими либо пластиковыми барабанами. Или в записи, но микшированной, обработанной, переделанной в соответствии с личными вкусами того, чей динамик оказывался громче соседского. В одном клубе ребенок лет шести, не больше, с заученной улыбкой стоял у входа, хватал за руки прохожих и тащил внутрь. Бедность оставила шрамы повсюду, хотя открытых ран было немного.

Мужчина в грязных штанах и бумажной рубашке, какие раздают в гуманитарных миссиях, сидел, прислонясь спиной к желтой стене, и двигал челюстью в немом, но страстном разговоре с самим собой. Еще один бежал по улице и орал вслед уходящей женщине, что не собирался тратить все и что через неделю еще дадут и чего она такая злая, если через неделю должны еще дать? Старуха мела улицу перед своим крошечным винным погребком; реклама в окне красила ее лицо синим, розовым, снова синим.

Базовый доход пришел в Саградо пять лет назад и избавил город от нужды, но, кажется, не от нуждающихся.

Я остановился перед старухой, показал карту на телефоне и спросил, верно ли я иду.

— Я ищу Джулию Перейиз.

Она состроила кислую мину, но махнула в сторону одной из боковых улиц, еще теснее главной.

— Пятый дом, синий. Третий этаж.

Я пошел куда сказали, по дороге размышляя, стоило ли заходить в такие дебри в одиночку. Но вот я стучу в дверь на третьем этаже и мне открывает женщина, которую я видел в сети.

— Чего? — говорит она.

— Мы общались на форуме, — отвечаю я.

— Ты насчет Гектора?

В ответ я протягиваю руку, сверток налички лежит на открытой ладони, как яблоко. Она хватает, взгляд становится мягче.

— А ты запасливый, — говорит она.

— Это все, что есть.

— Еще дадут, — роняет она. — Я позвоню послезавтра.

Вот и все, вот и сделано. Она закрыла дверь, я повернулся, вышел на улицу и побрел к своей комнате, неся в груди надежду, что уж на сей раз я его отыскал.

Мы были неким сообществом. Охотники за Гектором. Теорий, кто он и откуда, существовало больше, чем я мог сосчитать. Я искал его в Риме и Ницце. В Эворе. Чтобы хоть немного заработать, я вычищал заросли ежевики и вывозил отравленный щебень из-под старой электростанции, и все ради мечты — сесть напротив этого человека и рассказать ему, сколько значат для меня его слова. Дышать с ним одним воздухом.

Саградо всегда считали одной из возможностей, но не самой большой. Я ни с кем не поделился ни все растущими подозрениями, ни результатами поисков за пределами форумов. Ни тем, что нашел женщину, твердо пообещавшую устроить знакомство, если заплачу.

Хозяин утверждал, что сдает студию, но комната до нее явно не дотягивала. Одной стеной примостившийся к дому глинобитный сарай, куда едва влезла раскладушка. Чистенький, выкрашенный в веселые светло-розовые тона. На стене ради украшения висела перевязанная белой лентой веточка розмарина, наполняя маленькую комнатку приятным ароматом. Плоская подушка. Грубое одеяло. Если требовалось в душ или туалет, приходилось идти в главный дом с риском нарваться на час-другой хозяйской румбы. С улицы доносились голоса и гитарные ноты (однажды — разъяренный мужской вопль), и смешивались со стрекотом цикад и кузнечиков.

Мое жилище освещал лишь экран открытой книги.

«Когда я бросил героин, а было это, господи, тридцать лет назад, я страдал от боли, от голода, от жажды, что пронизывали меня до самого донышка. Сами знаете, как это бывает. Вы предчувствуете. Готовитесь. Собираетесь. Но вот чего я никак не ожидал, так это пустоты после, когда прошла ломка. Все мы, всегда, стремимся обрести в своей жизни смысл. Как там сказал этот человек? Ну, тот еврей. «У кого есть «зачем» жить, вынесет почти любое «как»». Думаю, он прав. Пока я торчал, «зачем» у меня было. Только затем, чтобы торчать и дальше, ради чего я мог вынести любой кошмар.

Нынешнее поколение, дети этой эпохи, обменяли своих демонов на пустоту. Мы были бедны в дни моей юности, и вот мы опять бедны, но теперь иначе. Тогда мы боялись голода, боялись остаться без медицинской помощи, без крыши над головой, и этот страх придавал смысл всему остальному. Теперь мы боимся, что соседи окажутся важнее нас. Мы избавились от ломки и не знаем, чем занять ее место. И вот рисуем, готовим, играем музыку, занимаемся спортом, кричим в пустоту в надежде, что нас хоть кто-то заметит. Изобретаем новых богов и уговариваем друг друга им поклоняться. Теперь и мы понимаем, зачем богачи раньше занимались всем этим — пластические операции, модные шмотки, сплошное притворство. Теперь и мы занимаемся тем же, хоть и выходит похуже, поскольку и возможностей у нас куда меньше, и опыта пока не хватает.

Что ж. Наше время — совершенная пустота, и хуже нее может быть разве только то, что было до нее».

Мои веки сомкнулись.

Гибель нескольких альпинистов-экстремалов служила основной темой утренних новостей. Изображения горного хребта, который они штурмовали, то и дело, как подснежники весной, выскакивали на всех экранах. Поверх картинок с горой был наложен предполагаемый маршрут, через районы с максимальной оползневой опасностью. Черноволосая женщина, чей отец погиб на горе, смотрела, борясь со слезами, в камеру, и говорила что обычно говорят в таких случаях. «Восхождения значили дня него все. Он погиб за любимым делом». Я лежал, свернувшись, под грубым одеялом, слушал звуки улиц Саградо и ощущал знакомую неприятную смесь злорадства и зависти, какая всегда сопровождает такого рода трагедии, следствия осознанного выбора. Романтика смертельного приключения.

Мы обменялись: они мне скудную пищу для ума, я им иллюзию, что кому-то важно, чем они занимаются.