«Звезды на карте»

Росоховатский Игорь

ЗВЕЗДЫ НА КАРТЕ

Он снова видел: темно-зеленая мгла… Дно моря… Обросшая, ракушками скала — остатки погибшего корабля. Около нее, медленно переставляя ноги, бродят квадратные фигуры его товарищей водолазов.

Скрещиваются лучи прожекторов. Яркое пятно останавливается на одном из водолазов. Он держит в руке поводок, а на нем — маленькая обезьянка. Она строит забавные рожи. Это кажется невероятным. И все же, вопреки законам природы, обезьянка живет. В глубине, где давление воды достигает сотни тонн, где даже в глубоководном скафандре не разрешается быть больше двадцати минут, гримасничает обезьянка…

А потом — острая боль в пояснице. Он просит поднять его на поверхность. Думает: «Неужели это то, о чем предупреждал врач: — ушиб позвоночника пять лет назад?»

Он лежит в полутемной комнате и вспоминает. В памяти словно включился невидимый магнитофон, и он слышит голос врача. И слова, и голос неприятные, сухие, безразличные к нему, к его судьбе: «В результате ушиба у вас нарушены нервные связи. Представьте себе, что в сложном электрическом аппарате в некоторых местах оборваны провода. Биотоки не могут нормально циркулировать. Отдельные органы не получают сигналов из мозга, или же сигналы доходят до них в искаженном виде. Энергия вырабатывается и тратится организмом неразумно. И в конечном счете в одних органах образуется избыток ее, в других — недостаток…»

Врач говорил о нём, о Диме Колесникове, как о какой-то электрической машине. И Диме хотелось сказать в ответ что-то резкое, обидное. Но он промолчал…

Дима сумел сделать так, чтобы никто на работе не узнал о предупреждении врача. Он и сам бы забыл об этом, если бы иногда не появлялись сильные боли в пояснице. Он думал: пройдет…

Дима смотрит в окно. Сквозь стекло льется зеленоватый свет, напоминая светящиеся глубины моря. За окном мелькают тени людей, машин, а ему кажется, что это рыбы — мелкие, мирные, и хищные, кидающиеся на добычу с разинутой пастью.

О чем бы Дима ни вспоминал, память возвращала его к тому дню. Потому что именно с того дня мир изменился. Комната, в которую он забегал лишь иногда и плохо помнил расположение вещей в ней, теперь стала для него Вселенной, достойной изучения. Вот пятно на потолке, похожее на краба с перебитой клешней. Краб еще не сдался врагу, но его судьба уже решена.

Дима может подолгу рассматривать трещину на потолке, находить объяснение, почему она прошла так, а не иначе. Он старается думать о чем угодно, только не о себе и не о близких людях. Раньше, когда он был здоров, двигался, люди казались ему другими. Он верил в Леночкину «любовь навсегда», в Сашкину «дружбу до гроба». Они продолжали заходить и теперь, говорили утешительные слова, но Леночка слишком часто и жалобно произносила «клянусь, я никогда не разлюблю тебя», а Саша посматривал на часы. Что ж, с тех пор как Дима перестал ходить, прошло три года…

Даже мама — всегда добрая, ласковая, заботливая. Он и не знал, что ее забота может казаться такой навязчивой…

Иногда он рассказывал родным и знакомым о том дне, когда все началось, и о гримасничающей обезьянке в глубинах моря. Ему не верили. Он видел по глазам. Они думали, что обезьянка — бред, начало его болезни.

Но Дима знал, что это было наяву и что это никакого отношения не имеет к болезни. Простое совпадение. И он бы очень удивился, если бы кто-то ему сообщил, что обезьянка имеет отношение к его выздоровлению, в которое он уже почти перестал верить…

Дима думает; «Когда у человека слишком много времени для размышлений — это вредно».

Он старается не думать хотя бы о себе. Но и это не удается. Какой он ничтожный, затерянный в большом шумном городе, в полутемной комнатушке! Он знает, что там, за этими стенами, сейчас зажигаются огни. Они вспыхивают отдельными переливающимися каплями и целыми созвездиями, они соединяются в огненные ликующие реки. И всюду, там, где огни, спешат, смеются, радуются, борются люди — медленные и быстрые, робкие и смелые. Все они двигаются, двигаются! И этим отличаются от него, от испорченной электрической машины, если верить врачу. И если его, Димы, не станет, то никто не заметит этого, как не заметили бы исчезновения испорченной и ненужной вещи. Разве что мама… И Леночка пустит слезу — она очень ценит мнение мягкосердечных соседей…

Щелчок ключа в двери. Полоса света падает в комнату, выхватывая из темноты кусок пола и скомканную бумажку, угол стола и половину портрета на стене.

«Как раз половину», — успевает подумать Дима прежде, чем слышит два голоса: просительный — матери и жесткий, уверенный — врача.

Затем врач обращается к нему, холодно поблескивая стеклышками квадратных очков:

— Что нового у вас, молодой человек? Как будто он не знает, что у Димы не может быть ничего нового.

Опять начинается бесконечная процедура осмотра. На мясистом красном носу врача появляются капли пота. Дима отводит взгляд и слышит:

— Завтра заберем вас в институт.

Дима не хочет в институт. От его болезни спасения нет — он слышал, как об этом говорила за дверью соседка. К этой комнате он уже привык, а там… Что будет там? Холодная белая палата. Чужие люди. Больные на соседних койках… Но там он никому не будет в тягость… И он согласно кивает головой…

Его мир почти не изменился. Только потолок был уже не белым, а голубоватым. И тишина была прозрачной, как дистиллированная вода.

Дима лежал в изолированной палате около двух недель. За это время его несколько раз возили на анализы, в солярий, погружали в ванны с раствором.

Он покорно принимал процедуры, иронически улыбаясь уголками рта: он знал, что все напрасно.

Как всегда, бесшумно, по мягкому ковру, подошел лечащий врач. В его голосе, обычно таком спокойном, сегодня чувствуется волнение:

— Сейчас возьмем вас на очередной сеанс.

Два санитара подняли Диму и положили на тележку. Они повезли его по длинному коридору. Рядом шел врач в шуршащем халате.

Тележку вкатили в шестиугольную комнату. Здесь Дима еще не был ни разу. В углах на подставках и рельсах стояли какие-то барабаны, к ним подходили провода. С потолка свешивались лампы, на стенах виднелись многочисленные рубильники и пульты с рядами разноцветных кнопок.

В центре комнаты находилась ванна, к которой тоже подходили провода, а рядом — кабина.

Все это было похоже на необычайно сложную электрическую лабораторию, и Дима опять вспомнил слова врача, сказанные давно, когда с ним случилось это несчастье.

Его осторожно опустили в ванну. Врач вошел в кабину, и Дима услышал его искаженный голос, доносившийся через микрофон. Затем прямо перед Димой на экране, вделанном в стену, вспыхнули тысячи огней. Они переливались, сливались в ручейки, мерцали, сверкали звездами. Это было похоже на картину вечернего города. Но огней здесь было еще больше, их рисунки неизмеримо сложней и запутанней. Больше всего огней было в верхней части экрана. На нижней они располагались отдельными созвездиями, а дальше — темнота, словно там к городу подступала степь, пустынная и молчаливая.

— Что это за карта? — спросил Дима у врача. — Я никогда не видел такого сложного города…

Он услышал голос врача, в котором уловил напряженное ожидание:

— Этот город — ваш организм, больной. Точнее сказать, это энергетическая карта организма. Темные пятна — пораженные участки, не проводящие возбуждения.

Широко раскрытыми глазами Дима смотрел на карту. Значит, все эти огни — он. Это в нем борются свет и темнота, это в нем текут огненные ручьи и бурлят моря энергии!

— Мы поместили вас в мощное пульсирующее электромагнитное поле. Вы, наверное, знаете, что все в мире колеблется, и в том числе молекулы вашего тела, нервных клеток. И колебания эти протекают в определенных ритмах, — говорил врач. — В самое последнее время удалось выяснить, что большое значение имеет не только мощность поля и продолжительность пребывания в нем, но и ритм пульсации поля. Изменяя его, можно регулировать колебания клеток, образовывать дополнительные потоки электронов. Мы подбираем режим поля таким образом, чтобы постепенно увеличить нервное возбуждение, одновременно настраивая весь организм и изменяя обмен энергии в нем… Поле доведет возбуждение до того уровня, когда оно прорвется через участки-изоляторы, опять превратив их в проводники, или найдет обходной путь. И тогда… Вы знаете о случаях, когда сильное нервное потрясение излечивало параличи и другие болезни? Там тоже действовало возбуждение…

Дима почувствовал слабый укол в ногу, в то место, которое было безжизненным. И тотчас на карте загорелось несколько новых звездочек.

— Вы видите?! — закричал он врачу, испугавшись вспыхнувшей надежды на невозможное.

— Вижу, больной. Спокойнее. Все идет, как мы предполагали, сдержанно ответил врач.

Но Дима уже не слушал его. Он попросту забыл о враче. Он видел и осознавал только карту и свое тело. На карте, в тех местах, где застыла чернильными пятнами темнота, загорались огоньки. Их становилось все больше и больше. Словно в пустынной степи возводились дома, электростанции, каналы. Каждый огонек означал новую жизнь.

И одновременно с тем учащались покалывания в пояснице и ногах. Горячие сверлящие ручейки били в колени, и вдруг Дима ощутил, что он может слегка согнуть левую ногу…

Тележка чуть-чуть покачивалась, и Дима улыбался без всякой причины. Он лежал на боку, подперев щеку рукой, и с интересом смотрел на стены коридора, на лицо врача, на лица встречных врачей и лаборантов.

«Через восемь — десять дней начнете ходить»… Никогда в жизни он не слышал слов приятнее.