«Секрет вдохновения»

Росоховатский Игорь

СЕКРЕТ ВДОХНОВЕНИЯ

Сегодня врач объявил, что моя «шагреневая кожа» сильно сжалась и мне вряд ли удастся протянуть больше двух месяцев.

— Если не изменишь образ жизни, — строго предупредил он, — тебе очень скоро понадобится не врач, а гробовщик.

— Вряд ли мне удастся что-либо изменить.

— Самая банальная жизнь дороже самой оригинальной гипотезы. — Он немножко стеснялся выспренности своих слов и с неприкрытой жалостью смотрел на меня.

Он достаточно знал о неустроенности моей жизни, чтобы считать себя вправе жалеть меня. Он был моим одноклассником, сокурсником, затем коллегой, поднявшимся гораздо выше меня по служебной лестнице. Он крепко врос в свою благополучную жизнь и был вполне доволен собой. И тем не менее он заботился обо мне.

— Ох, уж этот «безобидный» Михаил Семенович! — в сердцах воскликнул он. — А я думал, что ты окончательно излечился от его идей, когда начал работу над М-стимулятором.

Он не забыл о той памятной лекции, которую прочел нам старик в поношенном полосатом костюме, похожем на арестантскую робу. Михаила Семеновича жалели преподаватели, студенты, а особенно уборщицы. Находилось немало добровольных свах, желающих помочь ему, но он с извиняющимся выражением лица постоянно избегал их услуг. Михаил Семенович был одним из тех людей, рядом с которыми любой человек вырастал в собственных глазах и считал себя обеспеченным счастливчиком. Он казался всем несчастным, безобидным и неприспособленным к жизни, и только с годами я понял, что он был вовсе не таким.

Выражение лица доктора менялось, по нему словно бы скользили тени от быстро мелькающих мимолетных воспоминаний. Он медленно проговорил:

— Пожалуй, он все-таки умел разбрасывать идеи.

— И одна из них проросла в мозгу его ученика, — откликнулся я.

Он сердито отмахнулся от своих воспоминаний: наверное, спохватился, что далеко зашел, и снова забеспокоился о моем здоровье.

— С таким сердцем ты мог бы протянуть еще не один год, — уверенно сказал он.

— Два месяца тоже немало, — ответил я.

На следующий день меня посетила моя бывшая жена. Она влетела в неубранную комнату, держа перед собой, как щит, книгу в черном переплете.

— Возвращаю тебе Хемингуэя, — сказала она прежде, чем поздороваться. Здравствуй, старина. Кажется, ты выглядишь неплохо.

Я уже понял, что она предварительно говорила с доктором. Я даже догадывался, какие именно слова он произнес, и мне казалось, что я слышу его голос, жалостливо-снисходительные интонации, присущие преуспевающему доброжелательному человеку.

— Расскажи, как ты здесь живешь…

Ее глаза ласково и поощрительно улыбались мне. И тогда я посмотрел на губы. Она умела «делать вид», но лгать по-настоящему, самозабвенно, так и не научилась: не хватало воображения и хитрости. Ее выдавали губы — то, как она их поджимала, как появлялись или исчезали на них морщинки.

Пожалуй, я не увидел ничего нового, и бодро ответил:

— Живу неплохо. Распланированно. Много отдыхаю. Даже в турпоходы выбираюсь.

Ее губы недоверчиво изогнулись. Ей хотелось возразить: «А доктор говорит…» Но вместо этого она сказала:

— Хорошо, если так на самом деле. А то ведь я знала тебя другим…

Осеклась. Поняла двусмысленность сказанного. Негоже в открытую волноваться за человека, от которого ушла к другому.

Губы настороженно застыли, потом дрогнули, и я понял, что она хочет и не решается спасать меня так, как ей советовал наш общий приятель доктор. Чтобы облегчить ее миссию, я добавил:

— Работы, конечно, немало.

— Вот именно, — обрадовалась она. — Ты никогда не знал меры. Никогда.

— Но я старался…

Губы подозрительно выпятились. Я догадывался, что именно за этим последует.

— Спрашиваю тебя не ради простого любопытства.

— Снова смеешься надо мной?

— Нет, серьезно.

— Помню твою «серьезность». Ты всегда считал меня глупой гусыней, домашней хозяйкой — не больше…

Разговор приобретал опасное направление. Выход один — напомнить ей о цели визита.

— Я бы с удовольствием отдохнул от работы, но ты же знаешь, насколько важно проверить мою гипотезу о «пусковом механизме вдохновения».

— Это не твоя мысль. Это мысли того противного старика. Стоит ли тратить на их проверку столько сил?

Надо было немедленно отвлечь ее от воспоминаний о личности Михаила Семеновича, которого она ненавидела, иначе не избежать знакомых сцен.

— Он только высказал мысль о необходимости поисков. Но ведь гипотеза моя.

— Ты сам рассказывал, что услышал об этом на его лекции.

— Ну да. Но он говорил вообще о секрете вдохновения.

— Вот видишь!

— Но это же у меня появилась гипотеза.

— Ты мне рассказывал об этом по-другому…

Я начинал злиться. Да, черт возьми, я рассказывал ей о том, как ворочались в моей памяти и мучили меня слова Михаила Семеновича. Издавна психологи всего мира безуспешно бились над загадкой вдохновения. Одни договорились до его непознаваемости, другие — до противоположной крайности: никакой загадки нет, а само вдохновение — просто повышенное рабочее состояние, которое приходит к человеку в процессе труда. Стоит лишь начать упорно трудиться — и вдохновение явится само собой.

Но почему-то вдохновение, как настоящая жар-птица, не посещало одних, даже самых трудолюбивых и упорных, но зато являлось к другим — и тогда они совершали открытия, которых не могли сделать раньше в аналогичных условиях; писали гениальные произведения, предвидели будущее с невероятной точностью и достоверностью.

С той поры, когда я услышал лекцию Михаила Семеновича, прошло немало лет. Проблема, заинтересовавшая меня, отодвигалась на задний план и тонула в сумятице текущих дел, в различных треволнениях, которыми богата жизнь каждого молодого врача. Но почему-то она не исчезала.

Однажды руководство нашей клиники поручило мне наладить контакт с институтом кибернетики и совместно с математиками разработать новые методы описания заболеваний, в частности — ранних, скрытых периодов развития шизофрении.

И вот, изучая проявления этой болезни, когда память вдруг с невероятной четкостью восстанавливает, казалось бы, давно забытые события, и больной из реального мира переселяется в них, я снова вернулся к юношескому увлечению — к секрету вдохновения. Забрезжила догадка о том, что же является физиологическим пусковым механизмом вдохновения, с чего оно начинается, почему приводит к открытиям, которые человек не мог совершить до наступления того состояния.

Я стал собирать сведения в научной литературе, больше всего, конечно, интересуясь не самими описаниями озарений-инсайтов, а теми процессами, которые приводят к ним. Свои исследования я вел по трем направлениям: озарения-инсайты — как конечный итог вдохновения; химические вещества и физические воздействия, стимулирующие память-мышление; механизмы возникновения психических состояний, аналогичных состоянию вдохновения.

Вместе с новыми друзьями — математиками и кибернетиками мы составили целые тома математических описаний этих состояний и химических реакций. Моя догадка подтверждалась, и все же я боялся верить этому, снова и снова проверял ее. Все говорило о том, что процесс вдохновения начинается с одного и того же физиологического состояния — с понижения порога возбуждения на определенных участках мозга…

— Алло, алло, вернись!

Я совсем было забыл о ней, а она не забывала моих привычек. Ее голос зазвучал примирительно:

— Годы идут, а ты все еще не стал ни богатым, ни знаменитым. Берешься за одно, не кончаешь и хватаешься за другое. Ты же работал над М-стимулятором и тебе прочили успех. А ты забросил его и взялся за новое дело. Вернее, за старое. Не пора ли одуматься? Особенно сейчас…

— Почему сейчас?

— С тобой невозможно разговаривать. Ты либо не слушаешь, либо смеешься надо мной.

— Да нет же…

— Да, да! И не отрицай. Почему ты не поступаешь так, как советует доктор?

— Видишь ли, я начал серию опытов на собаках. Их надо во что бы то ни стало довести до конца.

— Если ты… серьезно заболеешь, — она хотела сказать «умрешь», — то кто же завершит опыты?

Губы победно подобрались. Это должно было означать, что она нашла неотразимый довод, способный убедить любого разумного человека.

— Если мой препарат окажется эффективным…

— «Если, если…» Сколько раз я слышала это слово раньше!

— Теперь, к счастью, не слышишь.

Я тут же пожалел о своих словах. Ее губы побелели в уголках. В уголках, которые я когда-то любил целовать.

— Я пришла, чтобы… чтобы… А ты…

И как только у меня вырвались эти злополучные слова! Неужели я все еще люблю ее? Или это чувство называется другим словом?

— Извини, я не то хотел сказать. Я очень благодарен тебе за то, что ты пришла.

— Да, я глупа, но не до такой степени, чтобы…

— Конечно… Ох, я не то хотел сказать. Я все понимаю…

— Понимаешь? — Она хотела произнести это слово с иронией, но у нее ничего не получилось.

— Пожалуй, ты убедила меня. И в самом деле, если я умру, то кто же продолжит опыты? Действительно, надо взяться за ум.

Она исподлобья недоверчиво посмотрела на меня. На ее красивом белом лбу образовалась едва заметная морщинка. И внезапно я заметил множество морщинок у ее глаз. Мне стало по-настоящему больно за нее. Годы не щадят никого.

— Давай вместе составим режим дня.

— И ты будешь его выполнять?