«Огненная карта»

Росоховатский Игорь

ОГНЕННАЯ КАРТА

Он снова видел: темно-зеленая мгла… дно моря… обросшая ракушками Дмала — останки погибшего корабля. Около нее, медленно переставляя ноги, бродят квадратные фигуры — его товарищи-водолазы. Скрещиваются лучи прожекторов. Яркое пятно останавливается на одном из водолазов. Он держит в руке поводок, а на нем — маленькая обезьянка. Она строит забавные рожи. Это невероятно. И все же, вопреки законам природы, обезьянка живет. В глубине, где давление воды достигает сотни тонн, где даже в глубоководном скафандре не разрешается быть дольше двадцати минут, обезьянка чувствует себя прекрасно. А потом — острая боль в пояснице. Он просит подмять его на поверхность. Думает: «Неужели это то, о чем предупреждал врач? Ушиб позвоночника пять лет назад?»

Он лежит в полутемной комнате и вспоминает. В памяти словно включился невидимый магнитофон, и он слышит голос врача. И слова, и голос неприятные, сухие, безразличные к нему, к его судьбе: «В результате ушиба у вас нарушены нервные связи. Представьте себе, что в сложном электрическом аппарате в некоторых местах оборваны провода. Биотоки не могут нормально циркулировать. Отдельные органы не получают сигналов из мозга или же сигналы доходят до них в искаженном виде. Энергия вырабатывается и тратится организмом неразумно. И в конечном счете в одних органах образуется избыток ее, в других — недостаток…»

Врач говорил о нем, о Диме Колесникове, как о какой-то электрической машине. И Диме хотелось сказать в ответ что-то резкое, обидное. Но он промолчал…

Дима сумел сделать так, что никто на работе не узнал о предупреждении врача. Он и сам забыл бы об этом, если бы иногда не появлялись сильные боли в пояснице — он думал: пройдет…

Дима смотрит на окно. Сквозь стекло льется зеленоватый свет, напоминая светящиеся глубины моря. Вон пятно на потолке, похожее на краба с перебитой клешней. Дима может подолгу рассматривать трещину на потолке, находить объяснение, почему она прошла так, а не иначе. Комната, в которую он забегал лишь иногда, становилась для него вселенной, достойной изучения.

Он старается думать о чем угодно, только не о себе и не о близких людях. Раньше, когда он был здоров, двигался, люди казались ему другими. Он верил в Леночкину любовь «навсегда», в Сашкину дружбу до «гроба». Они продолжали заходить и теперь, говорили утешительные слова, но Леночка слишком часто и жалобно повторяла: «Клянусь, я никогда не разлюблю тебя», а Саша посматривал на часы. Что ж, с тех пор, как Дима перестал ходить, прошло три года…

Даже мама — всегда добрая, ласковая, заботливая…

Он и не знал, что ее забота может казаться такой навязчивой.

Иногда он рассказывал родным и знакомым о том дне, когда всё началось, и о гримасничавшей обезьянке на дне моря. Ему не верили. Он видел по глазам. Они думали, что обезьянка — бред, начало его болезни. Но Дима знал, что это было наяву и что это никакого отношения не имеет к его болезни. Просто совпадение. И он бы очень удивился, если бы кто-то ему сообщил, что обезьянка имеет отношение к его выздоровлению, в которое он уже почти перестал верить…

Когда у человека слишком много времени для размышлений — это вредно. Дима старается не думать хотя бы о себе.

Но и это ему не удается. Какой он ничтожный, затерянный в большом шумном городе, в полутемной комнатушке. Он знает, что там, за этими стенами, сейчас зажигаются огни. Они вспыхивают отдельными переливающимися каплями и целыми созвездиями, соединяются в огненные ликующие реки. И всюду там, где огни, спешат, смеются, радуются люди — медленные и быстрые, робкие и смелые. Все они двигаются. Двигаются! И этим отличаются от него, от испорченной электрической машины, если верить врачу. И если его, Димы, не станет, никто не заметит этого, как не заметили бы исчезновения испорченной и ненужной вещи. Разве что мама… И Леночка заплачет — она очень ценит мнение мягкосердечных соседей…

Щелчок ключа в двери. Полоса света падает в комнату, выхватывая из темноты кусок пола и скомканную бумажку, угол стола и половину портрета на стене.

«Как раз половину», — успевает подумать Дима прежде, чем слышит два голоса: просительный — матери, и жесткий, уверенный — врача. Затем врач обращается к нему, холодно поблескивая стеклышками квадратных очков:

— Что нового у вас, молодой человек?

Как будто он не знает, что у Димы не может быть ничего нового.

Опять начинается бесконечная процедура осмотра.

На мясистом красном носу врача появляются капли пота. Дима отводит взгляд и слышит:

— Завтра заберем вас в институт.

Дима не хочет в институт. От его болезни спасения нет — он это понял. К этой комнате он уже привык, а там… Что будет там? Холодная белая палата. Чужие люди. Больные на соседних кокках. Но там он никому не будет в тягость… И он согласно кивает головой.

Его мир почти не изменился. Только потолок был уже не белым, а голубоватым. И тишина была прозрачной, как дистиллированная вода. Дима лежал в изолированной палате около двух недель. За это время его несколько раз возили на анализы, в солярий, погружали в ванны с раствором.

Он покорно принимал процедуры, иронически улыбаясь уголками рта: он знал, что все напрасно.

Как всегда, бесшумно, по мягкому ковру подошел лечащий врач. В его голосе, обычно таком спокойном; сегодня чувствуется волнение.

— Сейчас возьмем вас на очередной сеанс.

Два санитара подняли Диму и положили в тележку.

Они повезли его по длинному коридору. Рядом шел врач в шуршащем халате.

Тележку вкатили в шестиугольную комнату. Здесь Дима еще не был ни разу. В углах на подставках и рельсах стояли какие-то барабаны, к ним подходили провода. С потолка свешивались лампы, на стенах виднелись многочисленные рубильники и пульты с рядами разноцветных кнопок.

В центре комнаты стояла ванна, к которой тоже подходили провода, а рядом — кабина.

Все это было похоже на необычайно сложную электрическую лабораторию, и Дима опять вспомнил слова врача, сказанные давно, когда с ним случилось это не счастье.

Его осторожно опустили в ванну. Врач вошел в кабину, и Дима услышал его искаженный голос, доносившийся через микрофон. Затем прямо перед Димой на экране, вделанном в стену, вспыхнули тысячи огней. Они переливались, сливались в ручейки, мерцали, сверкали звездами. Это было похоже на картину вечернего города. Но огней здесь было еще больше, их рисунки неизмеримо сложнее и запутаннее. Больше всего огней было в верхней части экрана. На нижней они располагались отдельными созвездиями., а дальше — темнота, словно там к городу подступала степь, пустынная и молчаливая.

— Что это за карта? — спросил Диме у врача. — Я никогда не видел такого сложного города…

Он услышал голос врача, в котором уловил напряженное ожидание:

— Этот город — ваш организм. Точнее сказать, это — энергетическая карта организма. Темные пятна пораженные участки, не проводящие возбуждения.

Широко раскрытыми глазами Дима смотрел на карту.

Значит все эти огни — он. Это в нем борются свет и тьма, это в нем текут огненные ручьи и бурлят моря энергии!

— Мы поместили вас в мощное пульсирующее электромагнитное поле. Вы, наверно, знаете, что все в мире колеблется, в том числе молекулы вашего тела, нервных клеток, — говорил врач. — С помощью электромагнитного поля мы регулируем колебания молекул раствора, в который вы погружены. Когда эти колебания совпадают с колебаниями молекул ваших нервных окончаний рецепторов, возникают нервные импульсы. Таким образом мы постепенно увеличиваем нервное возбуждение, одновременно настраивая весь организм и изменяя обмен энергии в нем. Поле доведет возбуждение до того уровня, когда оно прорвется через участки-изоляторы, снова превратив их в проводники, или найдет обходной путь. И тогда… Вы знаете о случаях, когда сильное нервное потрясение излечивало параличи и другие болезни? Там тоже действовало возбуждение…

Дима почувствовал слабый укол в ногу, в то место, которое было безжизненным. И тотчас на карте загорелось несколько новых звездочек.

— Видите?! — закричал он врачу, испугавшись вспыхнувшей надежды на «невозможное».

— Вижу, Дима. Спокойнее. Все идет, как мы предполагали, — сдержанно ответил врач.

Но Дима уже не слушал его. Он попросту забыл о враче. Он видел и осознавал только карту и свое тело. На карте, в тех местах, где застыла чернильными пятнами темнота, загорались огоньки. Их становилось все больше и больше. Словно в пустынной степи возводились дома, электростанции, прорывались каналы. Каждый огонек означал новую жизнь.

И одновременно все больше ощущались покалывания в пояснице и ногах. Горячие сверлящие ручейки били в колени, и вдруг Дима ощутил, что он может слегка согнуть левую ногу…

Тележка чуть-чуть покачивалась, и Дима улыбался без всякой причины. Он лежал на боку, подперев щеку рукой, и с интересом смотрел на стены коридора, на лица встречных врачей и лаборантов.

«Через восемь-девять дней начнете ходить»… Никогда в жизни он не слышал слов прекраснее.