«Пункт проката»

Пункт проката (fb2) - Пункт проката 241K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Олег Игоревич Чарушников

Олег Чарушников

ПУНКТ ПРОКАТА

Глава 1

Дуракам закон не писан

И тогда я положил на стол заявление.

Разумеется, ураган прекратился тут же. Тихо стало в кабинете. Любовно переговаривались под окном озабоченные голуби, далеко за стеной чей-то голос произнес вразумляюще: «А чего соваться-то? Слышишь, замолчали. Не иначе, он Веньке голову отгрыз…» По коридору торопливо зацокали каблучки — прелестная старинная мода конца XX века недавно вернулась к нам снова.

«Подслушивают, гады», — подумал я и поднял глаза на Виктора Васильевича.

Увидев заявление, наш завлаб мгновенно успокоился. Будто и не было воздевания рук, хлопанья по столу, зычного зоологического рыка; словно не багровел до синевы начальственный затылок, не сыпались громогласные обещания выявить, а затем истолочь в ступе всех, кто «вместо утвержденной тематики тратит время на аллилуйщину буржуазным псевдосветилам», — ничего не было. А были мир, покой и сердечное согласие между отцом-руководителем и зарвавшимся, но осознавшим сотрудником.

— Ага-а, — значительно произнес Виктор Васильевич и положил на стол мою папку, которой только что размахивал в воздухе.

«Сейчас он скажет: „так-так-так“, поправит очки, дернет себя за ухо и побарабанит пальцами по столу», — подумал я.

Виктор Васильевич плавным академическим жестом поправил монументальные роговые очки, слегка дернул себя за мочку уха, плотно уселся в кресло и придвинул заявление поближе.

Сел и я.

— Так-так-так… — оттаивающим голосом проговорил наш начальник и пробарабанил по крыше стола солдатский марш. — Заявленьице припасли? Очень актуально и своевременно. Весьма одобряю. Надеюсь, на новом месте…

«Ты не радуйся, змея, скоро выпишут меня», — вдруг промелькнуло у меня в голове полузабытое школьное присловье.

Тут Виктор Васильевич осекся и опять начал багроветь.

— Позвольте, — заговорил он, машинально выравнивая внушительную стопу скоросшивателей и папок. Четыре таких стопы украшали каждый из углов его грандиозного письменного стола — наподобие колонн некоего неведомого архитектуре канцелярского ордера.

— Па-а-азвольте! Что вы тут нацарапали? Какой отпуск? Я тебя, прохвоста, спрашиваю!

Далеко за стеной ойкнули и затаились. Голуби оборвали весеннее гулькание на полуслове, тяжело снялись с места и перелетели под окна другой, более спокойной лаборатории. Каблучки испуганно зацокали от дверей врассыпную.

С трудом сохраняя спокойствие, я встал.

Мне во что бы то ни стало хотелось сохранить за собой последнее слово. И это удалось.

— Согласно КЗоТУ, уважаемый Виктор Васильевич, мне положен очередной отпуск сроком двадцать четыре рабочих дня. Подчеркиваю: положен. Если, конечно, вам не вздумается внести в Кодекс ваши «актуальные и своевременные» изменения, как это вы попытались проделать только что со вторым законом Ньютона…

У меня неожиданно перехватило горло, но отступать было уже некуда.

— Через месяц, — вдохновенно продолжал я переливчатым голосом, надеюсь вернуться и окончательно разъяснить вам, что Ньютон и Нью-Йорк понятия, быть может, близкие, но отнюдь не идентичные. Попытають также (хотя и не уверен в успехе) доказать, что F-ma — не реакционный империалистический закон, выведенный мракобесами для угнетения трудящихся и теряющий действие в нашем светлом обществе, а… Да ладно, о чем тут толковать!

С этими словами я схватил свою папку с рукописью статьи к 400-летию со дня рождения Исаака Ньютона и выскочил из кабинета. Дверью, к сожалению, хлопнуть не смог; после двух-трех подобных случаев Виктор Васильевич распорядился наглухо обить ее войлоком со всех сторон.

Наскоро попрощавшись с ребятами, я вышел на улицу.

Суета отодвинулась разом. Предстояло целых двадцать четыре дня отпуска, двадцать четыре дня отдыха и тишины.

Глава 2

Хранитель лавки древностей

Стояла весна: время луж, насморков и любви.

Вот только погода подкачала. Такую погоду терпеть не могут отпускники. Понять их нетрудно. Вроде и тепло, даже иногда жарковато, и листья на тополях новенькие, аппетитные — хоть сейчас в салат кроши, — а все не то.

Главного, главного нету — солнца! Оно расползлось за облаками, бледное и неровное, как желток второпях приготовленной глазуньи. Загорать нельзя, а для грибов не сезон. Поэтому отпускники решительно не знают, куда себя девать. Именно в такую пору администрация домов отдыха гораздо чаще, чем обычно, рассылает по отделам кадров обстоятельные «телеги» о нарушениях режима, амурных похождениях и других антиобщественных поступках помирающих со скуки отдыхающих.

Зато в городе чудесно в это время. По ночам идут тихие дожди, лечат бессонницу нервным горожанам. К утру на асфальте собираются мелкие теплые лужицы. Не положить в такую лужу спичку и не понаблюдать, как она медленно поворачивается вокруг себя, чуть продавив поверхность, — для городского ребенка означает прожить день даром. Мамы даже и не пытаются оттащить своих замурзанных чад от таких лужищ…

Это время наступает в моем городе в конце мая.

Я бродил по улицам, глазел по сторонам, отходил душой и не заметил, как наступил вечер. Уже начинало темнеть, когда ноги занесли меня в Петровский переулок.

Среди моих друзей это место было знаменито по двум обстоятельствам. Во-первых, именно здесь, на углу, находилась известная кофейная «Сверчок», которой командовал азербайджанец Измаил, милейший пожилой человек с внешностью закоренелого мафиози. «Сверчок» славился отменным кофе и фирменными эклерами величиной с мизинец. Во-вторых (а может, и во-первых, кому как нравится), рядом, через дорогу, в старинном и некогда влиятельном монастыре, заложенным еще теткой Дмитрия Донского, располагался литературный музей им. Положительного героя, где никто никогда не бывал. Так уж повелось, что проходя мимо низенькой медной двери с надписью «Литмузей. Вход свободный», кто-нибудь из наших непременно замечал:

— А, кстати, не худо бы заглянуть сюда на днях. Говорят, там личные вещи классиков, портреты и все такое…

— Непременно! — горячо подхватывали остальные. — Сейчас выпьем в «Сверчке» по чашечке — и сюда. В конце концов это просто стыдно!

После этого вся компания просиживала в «Сверчке» до полуночи, слушая обстоятельные рассказы Измаила о том, отчего нынешний кофе в подметки не годится тому, что бывал раньше.

Я не знаю, почему так происходит. Быть может, людей сбивает с толку табличка «Вход свободный». Народ у нас искусство любит, это доказано прессой. Во всяком случае на импортные выставки типа «Звучащая живопись Южной Венеры» попасть невозможно, хотя билеты кусаются весьма ощутимо. Вообще, я давно заметил: чем дороже входные билеты, тем больше народу во что бы то ни стало желает прорваться внутрь. Тут есть какая-то странная закономерность.

Как бы то ни было, я решил отметить первый день отпуска чем-нибудь необычным, пусть даже экстравагантным (тем более, что отпускных денег я еще не получал). Поколебавшись напоследок, не заглянуть ли предварительно в «Сверчок», я пересек улицу и направился к дверям музея. Сегодня так и так был день решительных поступков.

К удивлению, привычного объявления на дверях не оказалось. Более того, массивная кованая дверь, видевшая на своем веку всех шестерых Иванов и трех Петров (в том числе Грозного и Великого) была свежеокрашена в гигиенический тускло-коричневый цвет.

Чудес на свете много! Два-три мазка малярной кистью и нету больше редкостного изделия древних кузнецов. А являет себя миру невзрачная скучная дверка, ведущая, с первого взгляда, в подсобку какой-нибудь там тарной базы и скрывающая за собой каморку с метлами, лопатами и парой мятых ржавых тазов. Всего-то и нужно для чудесного преображения каких-то полведра простой казенной краски.

Мы любим вмешиваться решительно во все на свете, если, конечно, это нам ничем не грозит. Подивившись мании перекрашивать старинные монастыри и колокольни в тоскливые индустриальные цвета, я ухватился за ручку — и тут же понял, что производственную эстетику наводили буквально вчера. Кажется, на своих ладонях я унес всю краску, доставшуюся кованой ручке, и она вновь засветилась благородными медными тонами.

Теперь и вовсе терять было нечего. Дверь приоткрылась, и я вступил под своды музея им. Положительного героя, держа руки нарастопырку, как хирург или же как участник торжественного собрания, приготовившийся к бурным одобрительным аплодисментам.