«Калейдоскоп»

— Всю жизнь ты стремился пробиться наверх, Холлис, и не понимал, почему тебе не удавалось. Это я преградил тебе путь как раз перед тем, как меня самого оттуда сбросили.

— Теперь это не имеет значения, — устало сказал Холлис.

Так оно и было. Всё позади. Оглядываясь назад, видишь жизнь, как фильм, промелькнувший за несколько мгновений: все заблуждения, страсти и порывы собраны вместе и яркой вспышкой отброшены на экран Вселенной, прежде чем успеешь воскликнуть: «Вот счастливый день, а вот плохой: вот злое лицо, а это-доброе», — как фильм рассыпается пеплом, а экран поглощает тьма. Стоя на краю жизни и бросая взгляд в прошлое, он сожалел об одном: что желание жить его не покинуло. Неужели каждый умирает с чувством, будто он и не жил вовсе? Или жизнь в самом деле так коротка, что не успеешь войти во вкус, а она уже промчалась? А вдруг смерть кажется преждевременной и жизнь внезапно оборванной только для него именно сейчас, когда на размышления остались считанные часы?

А Леспер всё ещё хвастался:

— Уж я-то время проводил как следует: жена на Марсе, жена на Венере, жена на Юпитере, и у всех полно деньжат, а мне отказа ни в чём не было. Пил поверх головы, играл — однажды просадил в рулетку двадцать тысяч долларов!

«Но ты всё равно здесь, — подумал Холлис. — У меня ничего такого не было. Я завидовал тебе, Леспер, когда я не смотрел в глаза смерти, я завидовал твоему успеху у женщин и твоим кутежам. Женщины пугали меня, а, улетев в космос, я тосковал без них и не переставал завидовать твоим победам, твоему богатству и необузданному образу жизни, в котором ты находил счастье. Но теперь… теперь мы проваливается в пустоту и твёрдо знаем, что жизнь кончена, и я больше не завидую тебе: для тебя и меня всё позади, а значит, словно не было». Холлис повернул лицо к микрофону и крикнул:

— А теперь всё кончено, Леспер!

Молчание.

— Считай, что ничего у тебя не было, Леспер!

— Кто это? — запинаясь, спросил голос.

— Это я, Холлис.

Подлость, это подлость: Холлис ощутил бессмысленную подлость умирания — Эплгейт уязвил его, и вот он отыгрывается на другом. Эплгейт и космос ранили его, а он причиняет боль Лесперу.

— Ты вместе с нами, Леспер. Всё кончилось, значит, ничего не было, не так ли?

— Нет!

— Когда событие прошло, то это равносильно, будто его не было. Кто скажет, что твоя жизнь прошла лучше, чем моя? Имеет значение только то, что есть в данный момент, а чем твоё положение лучше?

— Оно лучше!

— Чем?

— У меня остались воспоминания, я всё помню, всё! — с негодованием возразил Леспер из глубины пространства, цепляясь за утешение памяти.

И он прав. Сознание его правоты ледяным потоком пронизало тело и мозг Холлиса. Воспоминания и мечты — это не одно и то же. У него только мечты о том, что он желал сделать, у Леспера — память о свершении. Понимание разницы безжалостно сокрушало Холлиса.

— Какая тебе польза от того, что прошло и не вернётся? — крикнул он. — Чем мы сейчас отличаемся?

— Я чувствую себя спокойнее. — ответил Леспер. — я изведал всё и теперь не опускаюсь до подлости, как ты.

Подлость! Холлис повторил про себя это слово: насколько он помнил. при жизни он никому не делал подлостей. Не мог позволить себе такую роскошь. Видимо, всё низкое, что он сдерживал всю жизнь, вырвалось в такую минуту. Подлость. Он вдумался в слово. Слеза обиды покатилась по щеке. Кто-то уловил его прерывистое дыхание.

— Успокойся, Холлис!

Смешно. Минуту назад он сам пытался успокаивать других. Не сомневался в неподдельности своей храбрости. Оказывается, это не храбрость, а замедленная реакция на нервное потрясение, и теперь он пытается выложить в оставшиеся минуты всю низость, скопившуюся в течение жизни.

— Я понимаю, что тебе невесело. Холлис. — Голос Леспера замирал, пробиваясь за двадцать тысяч миль. — Я на тебя не обиделся.

Но неужели мы и теперь не равны? Леспер и я. Здесь, сейчас? Что толку от событий, прошедших давно? Нас всех ждёт близкая смерть. Но в душе он понимал, что пытается обмануть себя. Всё равно что не замечать разницу между живым человеком и трупом. Сияние жизни, таинственная искра в одном, а в другом — холод и пустота. Так и они с Леспером. Леспер жил полной жизнью, и это отличало его от Холлиса, который давно уже отгородился от жизни. Разными путями пришли они к смерти, и если бы смерть имела разные формы, то они и умерли бы по-разному. Смерть, как и жизнь, должна быть неповторимо многообразная, и уж если он давно не жил, то чего ему бояться настоящей смерти?

Секундой позже метеор срезал, как бритвой, правую ногу до лодыжки, и чуть не рассмеялся. Из скафандра снова исчез воздух. Он быстро согнулся: кровь хлестала из раны. Как забавна смерть в космосе: в непроглядном мраке невидимый мясник рубит тело кусок за куском! Боясь потерять сознание от боли, туманящей мозг, он затянул винт на колене, остановил кровь и распрямился. Воздух наполнил скафандр, и он по-прежнему летел и летел в пропасть, и это было всё, что оставалось ему делать.

— Холлис!

Холлис равнодушно кивнул, обессиленный ожиданием конца.

— Это опять я, Эплгейт.

— Слышу.

— Я слушал тебя и думал: всё это плохо, так не следует встречать смерть. Не к чему наливать желчь на других. Ты слышишь, Холлис?

— Да.

— Я солгал тебе: я тебя не провалил на выборах. Не знаю, зачем так сказал; должно быть. хотел сделать тебе больно, именно тебе из всех других, мы всегда ведь боролись друг против друга. Похоже, что я старею на глазах, раз меня уже потянуло каяться. Мне стало стыдно, когда я слышал, как низко ты обошёлся с Леспером. Слушай, я признаю, что вёл себя по-дурацки, и в том, что говорил тебе, нет ни крупицы правды. А теперь проваливай ко всем чертям!

Холлис ощутил, как снова толчками забилось сердце и по телу разлилась тёплая волна. Нервы приходили в порядок после катастрофы, а последующие вспышки страха, злобы и одиночества утихали. Словно он вышел утром из-под холодного душа и собирается приступить к завтраку перед длинным рабочим днём.

— Спасибо. Эплгейт.

— Пустяки. Не вешай носа, бродяга!

— Эй! — Это вмешался Стоун.

— Что случилось? — крикнул Холлис через пространство. Стоун был его хорошим другом.

— Я попал в поток метеоров и астероидов!

— Метеоры?

— Я полагаю, это мирмидоны. Каждые пять лет они проходят между Землёй и Марсом. Меня занесло в самую середину. Каких только нет расцветок, форм и размеров! Словно в калейдоскопе. Красота — не оторвать глаз!

Молчание.

— Они меня увлекают с собой, придётся лететь вместе. Чёрт побери, как красиво! — Он рассмеялся.

Холлис огляделся, но не заметил ничего. Только россыпи изумрудов, сапфиров и алмазов на чёрном бархате Вселенной, сквозь пристальный блеск которых пробиваются неведомые звуки. Было что-то чудесное и поражающее воображение в том, что Стоун уносится, смешавшись с метеорным роем, и каждые пять лет вместе с ними будет мелькать между Марсом и Землёй, и так миллионы столетий Стоун в бесконечности бессмертия, перемещаясь в кишащей массе метеоров, будет плести новые узоры и расцветки, как в детстве, когда он вертел длинную трубку калейдоскопа, направив её на солнце.

— Прощай, Холлис! — Голос Стоуна едва слышен. — Прощай!

— Желаю удачи! — громко крикнул Холлис, чтобы перекрыть разделяющие их тридцать тысяч миль.

— Брось свои шутки! — в последний раз долетел голос Стоуна.

Звёзды сомкнулись.

Все голоса стали замирать. Каждый уносился по своей орбите — кто к Марсу, кто ещё дальше. А сам Холлис… Из всех только он один возвращался на Землю.

— Прощайте.

— Держись молодцом!

— Прощай, Холлис! — Это Эплгейт.

Скупые слова расставания, прощальные напутствия. И вот распалось то, что в могучем корпусе ракеты, как в черепе, составляло мозг корабля, огненной струёй пронзавшего Вселенную. Их совместная работа лишилась смысла, и один за другим они застывали в ледяном безмолвии. Как после гибели мозга начинают отмирать клетки тела, так постепенно отмирало всё, что связывало их в долгие годы полётов, чем они были дороги друг другу. Эплгейт значит теперь не больше, чем оторванный палец, нет смысла презирать его или бороться с ним. Взрыв разнёс мозг корабля на мелкие осколки, далеко разлетевшиеся во все стороны. Голоса стихли, и космос вернулся к безмолвию. Голоса их поднялись и замерли, подобно эху, многократно отражённому звёздными глубинами. Холлис остался один: он падал, и падение не имело конца. Каждый из них теперь одинок. Капитан на пути к Луне, Стоун в гуще метеоров. Стимсон, Эплгейт несутся к Плутону. Куда летят Смит, Тернер, Андервуд? Все те, кто, как стекляшки калейдоскопа, так долго плёл узор мысли?