«Джанни»

Robert Silverberg. Gianni. Пер. – А. Корженевский.

Авт.сб. «На дальних мирах». М., «Мир», 1990.

– Но почему не Моцарта? – спросил Хоугланд, с сомнением качнув головой.

– Почему не Шуберта, например? В конце концов, если вы хотели воскресить великого музыканта, могли бы перенести сюда Бикса Бейдербека.

– Бейдербек – это джаз, – ответил я. – А меня джаз не интересует. Джаз вообще сейчас никого не интересует, кроме тебя.

– Ты хочешь сказать, что в 2008 году людей все еще интересует Перголези?

– Он интересует меня.

– Моцарт произвел бы на публику большее впечатление. Рано или поздно тебе ведь понадобятся дополнительные средства. Ты объявляешь на весь мир, что у тебя в лаборатории сидит Моцарт и пишет новую оперу, после чего можешь сам проставлять в чеках сумму. Но какой толк в Перголези? Он совершенно забыт.

– Только невеждами, Сэм. И потом, зачем давать Моцарту второй шанс?

Пусть он умер молодым, но не настолько же молодым. Моцарт оставил после себя огромное количество работ, горы! А Джанни, ты сам знаешь, умер в двадцать шесть. Он мог бы стать известнее Моцарта, проживи еще хотя бы десяток лет.

– Джонни?

– Джанни. Джованни Баттиста Перголези. Сам он называет себя Джанни.

Пойдем, я вас познакомлю.

– И все-таки, Дейв, вам следовало воскресить Моцарта.

– Не говори ерунды, – сказал я. – Ты поймешь, что я поступил правильно, когда увидишь его. К тому же с Моцартом было бы слишком много проблем. Все эти рассказы о его личной жизни, что мне довелось слышать… У тебя парик дыбом встанет! Пойдем.

Мы вышли из кабинета, и я провел его по длинному коридору мимо аппаратной и клети «временного ковша» к шлюзу, разделявшему лабораторию и жилую пристройку, где Джанни поселился сразу же после того, как его «зачерпнули» из прошлого. Когда мы остановились в шлюзовой камере для дезинфекции, Сэм нахмурился, и мне пришлось объяснять:

– Болезнетворные микроорганизмы сильно мутировали за прошедшие три века, и мы вынуждены держать Джанни в почти стерильном окружении, пока не повысим сопротивляемость его организма. Сразу после переноса он мог умереть от чего угодно. Даже обычный насморк оказался бы для него смертельным. А кроме того, не забывай, он и так умирал, когда мы его вытащили: одно легкое было полностью поражено туберкулезом, второго тоже надолго не хватило бы.

– Да? – произнес Хоугланд с сомнением.

Я рассмеялся.

– Не волнуйся, ты ничем от него не заразишься. Сейчас он почти здоров.

Мы истратили такие колоссальные средства на его перенос вовсе не для того, чтобы он умер здесь, на наших глазах.

Замок открылся, и мы шагнули в похожий на декорацию для киносъемок кабинет, заполненный рядами сверкающей телеметрической аппаратуры. Клодия, дневная медсестра, как раз проверяла показания диагностических приборов.

– Джанни ждет вас, доктор Ливис, – сказала она. – Сегодня он ведет себя слишком резво.

– Резво?

– Игриво. Ну, вы сами знаете…

Да уж. На двери в комнату Джанни красовалась табличка, которой еще вчера не было. Выполненная размашистым почерком с вычурными барочными буквами надпись гласила:

ДЖОВАННИ БАТТИСТА ПЕРГОЛЕЗИ

Ези. 04.01.1710 – Поццуоли. 17.03.1736.

Лос-Анджелес. 20.12.2007 – Гений работает!!!!

Per Piacere [пожалуйста (ит.)], стучите, прежде чем входить!

– Он говорит по-английски? – спросил Хоугланд.

– Теперь говорит, – ответил я. – Мы в первую же неделю обучили его во сне. Но он и так схватывает все очень быстро. – Я усмехнулся: – Надо же,

«гений работает»! Пожалуй, подобное можно было бы ожидать скорее от Моцарта.

– Все талантливые люди чем-то похожи друг на друга, – сказал Хоугланд.

Я постучал.

– Chi e la? [Кто там? (ит.)] – отозвался Джанни.

– Дейв Ливис.

– Avanti, dottore illustrissimo! [Входите, достопочтенный доктор! (ит.)] – А кто-то говорил, что он владеет английским, – пробормотал Хоугланд.

– Клодия сказала, что у него сегодня игривое настроение, забыл?

Мы вошли в комнату. Как обычно, Джанни сидел с опущенными жалюзи, отгородившись от ослепительного январского солнца, великолепия желтых цветов акации сразу за окном, огромных пламенеющих бугенвиллей, прекрасного вида на долину внизу и раскинувшихся за ней гор. Может быть, вид из окна его просто не интересовал, но скорее всего ему хотелось превратить свою комнату в маленькую запечатанную со всех сторон келью, своего рода остров в потоке времени. За последние недели ему пришлось пережить немало потрясений: обычно люди чувствуют себя неуютно, даже перелетев через несколько часовых поясов, а тут прыжок в будущее на 271 год.

Однако выглядел Джанни вполне жизнерадостно, почти озорно. Роста он был небольшого, сложения хрупкого. Движения грациозны, взгляд острый, цепкий, жестикуляция умеренна и точна. В нем чувствовалась живость и уверенность в себе. Но как же сильно он изменился всего за несколько недель! Когда мы выдернули его из восемнадцатого века, он выглядел просто ужасно: лицо худое, в морщинах, волосы седые уже в двадцать шесть лет, истощенный, согбенный, дрожащий… Собственно, Джанни выглядел, как и положено изнуренному болезнью туберкулезнику, которого всего две недели отделяют от могилы. Седина у него еще оставалась, но в весе он прибавил фунтов десять, глаза ожили, на щеках появился румянец.

– Джанни, – сказал я. – Познакомься. Это Сэм Хоугланд. Он будет заниматься рекламой и освещением нашего проекта в прессе. Capisce?

[понятно? (ит.)] Сэм прославит тебя на весь мир и создаст для твоей музыки огромную аудиторию.

Джанни ослепительно улыбнулся.

– Bene [хорошо (ит.)]. Послушайте вот это.

Комната, заставленная аппаратурой, являла собой настоящие электронные джунгли: синтезатор, телеэкран, огромная аудиотека, пять различных компьютерных терминалов и множество всяких других вещей, про которые едва ли можно сказать, что они уместны в типичной итальянской гостиной восемнадцатого века. Однако Джанни все это принял с восторгом и освоил с удивительной, даже пугающей легкостью. Он повернулся к синтезатору, перевел его в режим клавесина и опустил руки на клавиатуру. Целая батарея астатических динамиков отозвалась вступлением сонаты, прекрасной, лирической сонаты, на мой взгляд, безошибочно перголезианской и в то же время странной, причудливой. Несмотря на всю ее красоту, в музыке ощущалось что-то натужное, неловкое, недоработанное, словно балет, исполняемый в галошах. Чем дальше он играл, тем неуютнее я себя чувствовал. Наконец, Джанни повернулся к нам и спросил:

– Вам нравится?

– Что это? Что-то твое?

– Да, мое. Это мой новый стиль. Сегодня я под влиянием Бетховена. Вчера был Гайдн, завтра займусь Шопеном. Мне нужно попробовать все, не так ли? А к пасхе я доберусь до уродливой музыки: Малер, Берг, Дебюсси. Они все сумасшедшие, вы это знали? Безумная музыка, уродливая. Но я все освою.

– Дебюсси… уродлив? – тихо спросил Хоугланд, оборачиваясь ко мне.

– Для него Бах – современная музыка, – сказал я. – А Гайдн – голос будущего.

– Я стану очень известен, – произнес Джанни.

– Да. Сэм сделает тебя самым известным человеком в мире.

– Я уже был знаменит после того, как… умер. – Джанни постучал пальцем по одному из терминалов. – Я читал о себе. Я был настолько знаменит, что все подделывали мою музыку и публиковали ее под моим именем. Вы об этом знаете? Я пробовал играть этого «Перголези»… Merda [дрянь (ит.)] по большей части. Но не все. Например, concerti armonici… [гармонические концерты (ит.)] Совсем неплохо. Не мое, но неплохо. Хотя остальное по большей части дрянь. – Джанни подмигнул. – Но вы сделаете меня знаменитым при жизни, да? Хорошо. Очень хорошо. – Он подошел совсем близко к нам и добавил: – А вы скажете Клодии, что гонореи у меня уже нет?

– Что?

– Мне она не поверит. Врач в этом поклялся, я ей так и сказал, но она ответила, что это, мол, все равно небезопасно и что я, мол, не должен распускать руки и вообще не должен ее трогать.

– Джанни, ты что – приставал к нашей медсестре?

– Я выздоравливаю, dottore. И я не монах. Меня действительно отправили в свое время жить в монастырь капуцинов в Поццуоли, но только для того, чтобы хороший воздух этих мест помог мне излечиться от чахотки. Вовсе не для того, чтобы я стал монахом. Так вот я не монах, а теперь я еще и здоров. Вы в состоянии провести без женщины три сотни лет? – Он повернулся к Хоугланду, и во взгляде его сверкающих глаз появилось какое-то хитрое, плотоядное выражение. – Вы сделаете меня очень знаменитым. И у меня снова будут поклонницы, так? Вы должны всем им сказать, что гонореи теперь не существует. Век чудес!

Позже Хоугланд заметил: