«Вопли»

Борис ШТЕРН

ВОПЛИ

О русском символизме сказано немало и написано предостаточно, тем не менее Дмитрий Николаевич Чухонцев утром в понедельник сидит на кухне и пытается строчить статью о символизме в журнал "Вопросы литературы". В сокращении этот журнал именуется "Вопли", а читают его люди "не от мира сего".

Дмитрий Николаевич один из них. Он последовательно закончил школу, филологический факультет Причерноморского университета, аспирантуру, написал и защитил диссертацию и, загробив остатки молодости, к тридцати четырем годам сделался тем, чем он есть - специалистом по русскому символизму, доцентом кафедры русской литературы, "филолухом царя небесного" - так он сам себя называет, и "пушкинистом" - так называют его во дворе.

В этом дворе не читают "Воплей" и не знают, что статьи о символизме надо не писать, а именно строчить утром на кухне, запивая каждый абзац глотком холодного чая. Начинать нужно с любой бессмысленной фразы, например: ("Конец XIX - начало XX в.в. - сложный и интересный период истории русской литературы...", а потом, не задумываясь, конспективно излагать содержание собственной кандидатской диссертации - то есть строчить не исправляя и не останавливаясь. Остановишься - и утро пропало. Задумаешься, закуришь, подойдешь к окну, посмотришь с вершины спуска имени Добролюбова на ржавую протекающую крышу родного университета, на сентябрьский пожелтевший город, - и все пропало. Вспомнишь, что все твои юношеские мечтания и вопли уже воплотились в жизнь, что молодость прошла в классах, аудиториях, библиотеках, на кафедрах и в общагах; вспомнишь три потока прекрасных студенток, которых ты должен то ли обучать символизму, то ли символически учить днем, вечером и заочно, - вспомнишь, полистаешь потрепанный синий том любимого Александра Блока и поймешь, что всю оставшуюся жизнь тебе придется заниматься черт знает чем - тем, о чем мечтал в юности: Литературой с Большой Буквы.

Дмитрий Николаевич не хочет признаваться, что ему стало скучно жить, и что он делает что-то не то. Возможно, он устал от приемных экзаменов и от сельскохозяйственных работ с прекрасными дамами, которые путают Блока с Бальмонтом и Бельмондо... Как вдруг раздается звонок, и Дмитрии Николаевич, довольный тем, что его оторвали от статьи и от скучных мыслей, спешит открыть дверь и узнать: кого это принесло с утра?

Перед ним на лестничной площадке стоит нечто, что можно условно назвать "фигурой". Она не имеет никакого отношения к Литературе, а поднялась сюда без лифта на девятый этаж из низов самой Жизни. Фигура одета в помятый костюм при галстуке и обута в сандалеты на босу ногу - как видно, с похмелья забыла натянуть носки. Она делает героические усилия стоять ровно и произносить слова как можно отчетливее.

- Пушкиништ... я ижвиняюшь... - произносит фигура. Она собирается что-то еще сказать, но умолкает и с проникающей надеждой заглядывает в глаза Дмитрия Николаевича.

- Я вас слушаю, - подбадривает тот.

Фигура очень довольна тем, что ее слушают, а еще больше, что к ней обращаются на "вы". Она тут же переходит на "ты", блаженно заплетая языком (эти звуки трудно передать, их надо слышать):

- Пушкиништ, ижвини меня... Лифт, шволочь, не работает. Ижвини. Ешть чейлоншкий чай...

- Спасибо, не требуется, - разводит руками Дмитрий Николаевич, не очень понимая, откуда это незнакомое похмельное чучело узнало, что он "пушкинист".

- По дешевке... чейлоншкий... - настаивает фигура. - Жделай мне одолжение... Шкажали ребята, что пушкиништу чай нужен... наштоящий, чейлоншкий...

Дмитрию Николаевичу, как и всякому русскому символисту, становится "жаль человека". Ему также импонирует, что этот спившийся люмпен-интеллигент в галстуке на босу ногу целенаправленно поднимался на девятый этаж именно к нему - мол, ребята сказали, что пушкинисту чай нужен, сидит пушкинист без чая... И хотя Чухонцев знает, что "настоящий чейлоншкий чай" привозится не с Цейлона, а воруется за три квартала отсюда на чаеразвесочной фабрике, но ему "жаль человека", и он решает человеку помочь:

- Сколько стоит твой чай?

- Рубль! - твердо отвечает люмпен-интеллигент.

- Что же ты купишь утром за рубль? - удивляется Чухонцев такой дешевизне.

- Пару пива... - хрипит фигура и показывает, что с утра он, кроме пива, "ни-ни".

Фигура получает свой рубль, благодарит: "Шпашибо!" и, забыв отдать чай и обтирая костюмом стены, отправляется в трудный путь вниз по лестнице; а Дмитрий Николаевич возвращается на кухню и перечитывает первую фразу:

"Конец XIX - начало XX в.в. - сложный и интересный период истории русской литературы..."

Он вносит поправку: "сложный и интересный" меняет на "интересный и сложный". Закуривает. И вдруг наконец-то чувствует, что его природный вкус взбунтовался и не позволяет ему строчить схоластическую халтуру в академические "Вопли". А напишет он сегодня животрепещущее эссе о русском символизме в стиле самого символизма!.. Напишет, если его не замордует звонками эта фигура из горьковского "на дне", - опять звонит! Значит, вернулся, чтобы отдать чай.

Дмитрий Николаевич отправляется в коридор с решимостью спустить люмпен-интеллигента с девятого этажа, но на этот раз на пороге возникает другое, более современное явление русского символизма - соседский мальчишка в запятнанном чернилами пионерском галстуке, двоечник и лодырь Коля Спиридонов.

- Дядя Дима, батя ключи не оставлял?

- Оставлял. Возьми. Ты почему не в школе?

- Прибежал за дневником... Я пятерку по физкультуре получил. Бате не сообщайте - сюрприз!

Коля Спиридонов снимает с гвоздика в прихожей ключи от своей квартиры, а Дмитрий Николаевич возвращается на кухню и начинает размышлять. "Напишите нам что-нибудь о русском символизме. Давненько о нем не вспоминали". Хорош заказ - напишите нам что-нибудь! Вопли, а не заказ. Мало ли что можно написать о русском символизме... например, докторскую диссертацию. Например: "Образ Прекрасной Дамы (трактовка мироощущения) в поэтике русского символизма". Чем плохо?

Тут мысли Дмитрия Николаевича принимают совсем другой оборот. Не к ночи будь помянуто, но с Прекрасными Дамами в его жизни обстояло не очень. Не густо. По разным причинам. Более того, он перестал верить в существование Прекрасных Дам, а внешние его данные никак не привлекали к нему тех прекрасных дам, которые, возможно, все-таки где-то существовали.

Вот он разглядывает себя в зеркале: усы и бородка а-ля Чехов, нос картошкой... Вот он смотрит из кухонного окна на пустой спуск имени Добролюбова... Где они? Хоть одна?

"На работе, - отвечает сам себе Чухонцев. - В это буднее утро все Прекрасные Дамы на работе".

Опять звонок.

- Дядя Дима, дверь не открывается!

- Дверь? Дверь это мы сейчас.

Дмитрий Николаевич начинает крутить ключом в соседской двери. Ключ поворачивается на пол-оборота и застревает.

- Замок испорчен, - заключает Чухонцев.

- Дядя Дима, - вдруг шепчет Коля. - Я вам что-то скажу на ухо... Там, за дверью, кто-то ходит...

- Кто ходит? - тоже прошептал Чухонцев.

- Не знаю... шаги.

Дмитрий Николаевич подергал соседскую дверь и прислушался. В его воображении рядом с туманным образом Прекрасной Дамы возник небритый облик Квартирного Грабителя. Дама иронически фыркнула, и сконфуженный грабитель испарился. Дмитрий Николаевич был того же мнения, что и Прекрасная Дама. В то время, когда он, Чухонцев, пишет на кухне статью о символизме, в квартиру соседа Вовки Спиридонова забрался квартирный вор? В этом нет логики... Здесь что-то не вяжется.

- А мать где? - спрашивает Чухонцев.

- А в санатории.

- Значит, так: никого там нет, - уверенно произносит Дмитрий Николаевич. - А замок испорчен. Иди в школу, отец вернется - откроет.

Коля не спеша (чтобы после физкультуры пропустить урок русского языка) уходит в школу, а Дмитрий Николаевич цепляет соседские ключи на гвоздик в своей прихожей и продолжает бродить по кухне. Итак, докторская диссертация... То бишь статья о Прекрасной Даме в стиле самого символизма.

Как там у Блока... "Золотая, Таинственная Дева...", "Блекнут ланиты у дев златокудрых...", "Словно бледные в прошлом мечты, мне лица сохранили черты..."

Махровый символизм. "Напишите нам что-нибудь..." Дернул черт согласиться! Взглянуть бы хоть на одну Прекрасную Даму, и тогда, считай, статья в кармане. Блоку с его поэтическим воображением было просто. Нужно представить. Высока, стройна, воздушна, ножки, ручки. С этим ясно. "Златокудра" - рыжая, значит? Одета в белое. Понятно. Шейка - лебединая. Глаза - лазурные. Лицо... Нет лица.

Вот кого ясно представляешь - небритого грабителя с топором. Шея... Не шея, а бычий загривок. Лицо... Не лицо, а нечеловеческая морда. Топор... как у мясника для разделки туши. В общем, грабители сейчас не такие, но все равно ясно представляешь.