«Тернистые дороги времени»

Тернистые дороги времени (fb2) - Тернистые дороги времени 45K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Олег Николаевич Котенко

Котенко Олег

ТЕРНИСТЫЕ ДОРОГИ ВРЕМЕНИ

Глава 1

Грушницкий снял тяжелые очки, порядком натрудившие переносицу за целый день. Неужели мало отчисляют на исследования, что многочисленные, тем более в наше время, академики не могут изобрести чего-нибудь получше: очки больше полугода не носятся, а надежные — дорогие. Грушницкому рекомендовали контактные линзы, он даже купил их однажды после долгих уговоров врача, но через полчаса побежал обратно в аптеку: линзы нестерпимо резали глаза.

Скудный электрический свет от настольной лампы желтил листы бумаги ненавистного формата А4. Почему-то Грушницкий терпеть не мог форму обычного печатного листа, она раздражала его, доводя до бешенства. Но что поделаешь, приходится покоряться распространенному и общепризнанному. Тихо потрескивал волосок лампочки, вызывая содрогания зыбкого круга света на столе.

А за окном стояла ночь, пронизанная светом редких фонарей. Какой тоскливый пейзаж!.. Резко зазвонил телефон, но так же резко замолчал, словно испугался собственного дребезжащего голоса в тихом кабинете, уставленном хромированными приборами. Запоздалый автомобиль прожужжал на дороге под окнами Института: вырвался из вязкой тьмы, на миг скользнул в отбрасываемый фонарем свет и скрылся в тоскливой дали. Видимо, выехал на трассу, ведущую из города. Грушницкий прислонился лбом к прохладному оконному стеклу. Говорят, головная боль вызывается накопившимся в коже на лбу статическим электричеством и от нее помогает такая вот процедура. Якобы, оконное стекло заземляет это самое электричество, и головная боль утихает.

Якобы. В который раз Грушницкий убедился в никчемности газет, где пишут всякую белиберду, лишь бы выпустить очередной номер. А люди верят, верят же!

— Владимир Васильевич!

— Что? — откликнулся Грушницкий, не отрываясь от стекла, на котором уже всплыло мутное пятно от его дыхания.

— Там опять…

— Что опять?

— Ну, эти… Вихри.

Вихри. «Как много в этом слове…» Для профессора Грушницкого оно означало лишь непредвиденные и очень досадные неприятности. Иногда он думал, что это словно вполне могло войти в слэнг младших научных сотрудников, которым от вихрей проблем было еще больше.

Длинный коридор закончился нескоро, и потому времени для раздумий хватило с головой. Грушницкий уже жалел о своей затее, рожденной в пылу творческого вдохновения. Странное сочетание: «ученый — творческое вдохновение». По мнению Грушницкого, так могли рассуждать только «штатские»: некогда прослужив в армии многим больше двух положенных лет срочной службы и дойдя до гордого офицерского звания «капитан», Владимир Васильевич стал употреблять это определение в адрес каждого, кто не относился к его окружению. Хотя и не был уверен, что делает правильно. В данном случае «штатские» — это все остальные, кто не работает в Институте. Но вернемся к мыслям, проносящимся в голове усталого профессора.

Действительно, десять лет назад он был молод и горяч, силен духом и крепок волей. Готов был горы свернуть, и не существовало неразрешимых проблем. Так и возник бредовый, если судить на трезвую и, не в обиду будь сказано, здоровую голову, но абсолютно «научновыглядящий», как любил говорить сам Грушницкий в молодости, если судить умом ученого, опять же не в обиду будь сказано, проект под таким же бредовым названием «Дорога времени».

Сколько всего было сделано за десять лет… Перечислять бесполезно, да и не припомнишь всего, что там было. Были ошибки, которые искуплялись долгими бессонными ночами, а потом дигнозами меланхоличного доктора: переутомление. «Отдыхать надо», — говорил он голосом сибирского целителя, покато кивая головой. Грушницкий улыбнулся, вспомнив комичное выражение лица Геннадия Андреевича Левина, почти всю жизнь проработавшего в Институте врачом. Местным доктором, так сказать. Оно и понятно, занимаются ведь в злосчастном заведении черт знает чем. Такую науку выдумали, даже не выговоришь с первого раза: хрономониторология. А, спрашивается, зачем?

Конечно, человек ведь царь природы, а под «природой» с недавнего времени понимается не только обычная земная среда обитания, а вместе с ней и космическое пространство, и… Ну, это еще ничего, цветочки, как говорится.

Космос он и есть космос, а существует, по мнению уважаемого товарища Ценценова, закадычного друга профессора Грушницкого, для того, чтобы его исследовать. Так ведь дальше пошли, на время замахнулись. А кто замахнулся?

Грушницкий и замахнулся, чтоб ему жить сто лет. Построил кучу приборов, агрегатов, установок и прочих непременных аттрибутов технического прогресса.

И вот десять лет уж мучается, а только вихри и видели.

Наконец, коридор закончился и резко перешел в огромный зал с белоснежными, как в кабинете стоматолога, стенами. Кроме того, зал был заполнен ярким белым светом, который тысячекратно отражаясь от стен, до боли резал глаза. Посреди зала надрывным ревом исходила та самая установка «ДВ-ГВВ», сверкающая кучей никелированных трубочек и стеклянных экранов.

Спешно надет белый халат с крошечной подпалинкой на правом кармане горящая сигарета в карман завалилась, чисто профессорская растерянность… пожалуй, только художники могут посоревноваться в этом деле с профессорами.

Как водится в таких случаях, от халата тут же что-то оторвалось и покатилось под стол у стены. Скорее всего, это была пуговица; на почти остром накрахмаленном халате торчало уже несколько пучков белых ниток. Там, где должны быть пуговицы. Все некогда.

Грушницкий подбежал к огромному экрану, сотворенному по специальному заказу из толстенного пуленепробиваемого стекла. Он был прозрачным, только слегка серебрилось защитное покрытие с той стороны: чтобы свет не слепил глаза. Внутри творилось нечто невообразимое, опять же для глаз «штатского».

Стальная камера, размером с три «Волги», выстланная изнутри свинцом и тонким слоем, сантиметра в три-четыре, вольфрама. Сама сталь также располагалась в два слоя, а между ними — шуба из огнеупорной глины. Вот так выглядит установка Грушницкого, если не учитывать паутины проводов, труб и трубочек, оплетающих камеру со все сторон, и стройных рядов индикаторов, расположенных чуть поодаль. Сейчас камера содрогалась от мощных ударов изнутри. Через прозрачный экран был виден багрово-красный жгут, скрученный из множества пылающих нитей. Жгут неистово бился в камере, словно буйнопомешанный, запертый в палате не привязанным. Даже толстый бетонный пол, уходящий фундаментными корнями глубоко в землю, мелко дрожал под ударами вихря.

«Один, — Грушницкий в задумчивости потер подбородок, — не так уж и опасно. Во всяком случае, могло быть и хуже». Щелкнув парой тумблеров электронике Грушницкий не доверял — он ухватился обеими руками за массивный рубильник. «Младшие научные» тут же выстроились по закрепленным за ними местам, ухватившись за разноцветные рукоятки.

— Готовы? — крикнул Грушницкий, оглядываясь по сторонам. Ответом было дружное напряженное молчание. Укоряюще покачав головой, Грушницкий дернул рубильник вниз, подержал так несколько секунд и вернул в прежнее положение.

В камере установки за эти секунды произошла целая вереница событий: сперва стеклянные экраны заволокло синим туманом, потом клубящийся мрак озарился несколькими вспышками. И только тогда утих рев, оставив в ушах тихий давящий звон, и унялась дрожь в бетоне. В камере, как обычно, засиял зеленоватый шар. Отмахнувшись от просьб и прочих возгласов, Грушницкий ушел к себе в кабинет, оставив установку на попечение коллег, неосторожность которых зачастую и становилась причиной появления вихрей. На самом деле причины их возникновения не знал никто, но Грушницкий имел обыкновение списывать это на безалаберность сотрудников. Он вообще обладал скверным характером, который, к тому же, имел крайне неприятное свойство десятекратно увеличивать свою «скверность» в экстремальных ситуациях. Обычно после событий, похожих на сегодняшнее, Грушницкий часами сидел в кабинете и осыпал любого, кто посмел нарушить его уединение, отборной бранью.

* * *

Владимир Васильевич запер дверь на ключ, сел за стол и только сейчас заметил, что забыл выключить лампу; желтый неестественный свет дрожал чаще, а оранжевый волосок, исходящий острыми лучами, трещал громче и обиженнее.