«Исправительный дом»

— Итак, — офицер собирался с мыслями. — Решение, сделать ли твою писанину общедоступной, принимаю я. А мне кажется, что делать этого не стоит. Во-первых: что за язык? Сплошные ругательства и жаргон. И вообще это очень вредная вещь. Что это такое — прилетают инопланетяне и освобождают заключенных?

— Вы, очевидно, не дочитали до конца. — 512-й устроился в кресле поудобней и закинул ногу на ногу. — Не освобождают, а превращают в своих рабов. А жаргон… я описывал наш быт.

— Быт? Может быть, ты сам любишь так выражаться, писатель? Разве твоя специальность — не изящная словесность?

— Не все то изящно, что антиквариат. Я могу выражаться на языке Солженицына и Диккенса, но мы живем в другом мире.

— В каком — другом? — Офицер вернул на экран обсуждаемую повесть. За последние пять лет ты забыл нормальную жизнь. Идея твоей писанины — вечная тюрьма, вечное рабство.

— Это только одно произведение. В следующем я опишу семью бюргеров, проводящую отпуск на ливийских пляжах.

Фигурально выражаясь, он наступил цензору на мозоль. Офицер, конечно, был немец, колбасник, бюргер. Пацифист. Незадачливый служака. И не его, 512-го, вина, что тот выставляет свои мозолистые ноги в каждый проход — но расплачиваться придется ему.

— Через месяц — экзамен по курсу средневековой немецкой поэзии, вынес приговор цензор. — Мы научим тебя любить каждую нацию… писатель.

Впрочем, уже на следующий день повесть была доступна с любого терминала колонии.

* * *

Исправление уже подходило к концу, когда его снова, без видимой причины, вызвали к начальнику колонии. Адам перешагнул порог и остановился. На месте огромного негра сидела девушка-китаянка, совсем, вроде, девчонка; ростом — ну раза в два меньше прежнего владельца кабинета. Впрочем, восьмиконечная звезда красовалась на своем месте, на погонах. А лет девчонке было максимум тридцать, хотя кто их разберет, китайцев.

— КР-28512?

Значит, не сон. Голос тоже не низкий, тягучий, негритянский, а щебет.

— Приговорен к исправлению в 2144 году за нарушение положения об интеллектуальной собственности, — Адам ответил на китайском; непонятно, что на него нашло; по сути, он грубо нарушил приветственную формулу. И китайский-то он знал еще тот, — трущобный, на четверть — русский, на четверть — английский. А еще на четверть жестикуляция.

Китаянка не обратила внимания на это нарушение. Более того, она сама нарушила формулу:

— Адам Нармаев? Через полгода — на волю?

— Ага, — ошарашенно ответил он. — А вы?..

— Извините, — улыбнулась девушка. — Я — новый начальник колонии.

— А что случилось с…

— Со старым? — Непроницаемое лицо и официальная улыбка. — В каком-то смысле, в связи с этим я и вызвала вас.

— Я слушаю. — Он уселся в кресло напротив.

— Вы скоро возвращаетесь на Землю. Вам осталась только защита диссертационной работы, так?

— Все правильно.

— Вы были исключены из общества на почти десять лет…

— Пока — девять.

— Почти — десять. На Земле за это время произошли достаточно важные события. Исправляющихся не ставили в известность; да и обслуживающий персонал колонии до недавнего времени это не касалось.

— И что же там произошло?

— Ну… Армагеддон. — Китаянка улыбнулась, но на его улыбку заметила: — Не надо смеяться, все гораздо серьезнее. Действительно Армагеддон — война народов. Белые против черных.

— Белые начинают и выигрывают. Я так понимаю, что победили — вы. А вы — белая или черная? Мне, извините, однозначно белому человеку, трудно разобраться.

— Я — белая, как и вы. — В девушке обнаружилась невероятная снисходительность к наглости заключенного. — Черные — арабы, негры, латиносы.

— А-а, теперь ясно, где прежний начальник…

— Нет! — китаянка вскочила с места, так оказалась взволнована. — Вы не так понимаете. Никакого геноцида. Мы просто депортируем их…

— Ку-да? — перебил он.

Китаянка вдруг растерялась. Вообще, смешная девчонка. Маленькая, с короткой стрижкой и огромными мультипликационными глазами — или они сейчас разъехались от растерянности? — в сером комбинезоне с дурацкими звездами на плечах — «госпожа старший офицер». Когда она принялась расхаживать, он отметил, какая маленькая у нее ступня — не больше его ладони. Адам даже посмотрел на свои руки, и китаянка, кажется, заметила его взгляд и поняла, но не подала виду. Чертовски хитрая бестия, как и все китайцы.

— Пока — на Луну. Этот первый этап почти завершен. Теперь будем переправлять сюда; уже несколько лет здесь строится новая станция…

— Понимаю. Семнадцатый спутник. И вы хотите всех черных разместить в такой же колонии? Их должно быть несколько миллиардов…

— Во-первых, та колония будет больше. А потом, вы забываете, что прошла война. Население Земли весьма сократилось…

Она вернулась к своему столу и уселась.

— Я думаю, что вас можно было бы освободить немного досрочно, китаянка произнесла эту фразу на его родном языке, по-русски, и улыбнулась. Она подумала, что сравняла счет!

— Да? — слегка наклонил голову он.

— Да. Обучение вы закончили, а диссертация — простая формальность.

— Я тоже так считаю.

— Вот и хорошо. Ближайший транспорт на Землю пойдет, — она заглянула в экран, — через восемнадцать дней. Думаю, мы успеем все оформить.

— Наверно. Только, простите, я не уверен, что так тороплюсь на Землю.

Китаянка замолчала, и улыбка вдруг стала ледяной и зловещей. 512-й обреченно вздохнул и вытянул ноги. Наконец он не выдержал и добавил:

— Могу я спокойно получить свое наказание, в том виде, как его определил суд? Когда-то это было моей обязанностью; теперь я имею на это хоть право?

— Вы же белый человек, — попыталась убедить его девушка, но голос оставался прохладным. — Ваша родина сейчас нуждается не в диссертации… — она метнула взгляд на экран, — по литературе столетней давности, а в ваших руках, словах и мыслях, пере… Я читала некоторые ваши книги, — неожиданно закончла она другим тоном.

— Я думаю, — скептически произнес он. — Не надо только взывать к моим родственным чувствам к земле. Моя родина — Краков-два. Что с ним?

— Где это?

— Где? В Европе.

Девушка смешалась.

— Понятно, — легко подытожил он. — Теперь на месте Европы — ядерная пустыня?

— Нет, но…

— Не надо. Честно говоря, даже знать не хочу. Не такой уж я патриот.

Конечно, некоторая доля здорового национализма во мне всегда присутствовала, но это — не совсем то, чтобы я поддержал идею ссылки половины человечества.

Девушка молчала, и его понесло:

— Да вы ведь обманываете сами себя! Столько людей — вы собираетесь их навеки поселить на орбите Юпитера? Чепуха! — Это просто переложение проблемы на детей, ваши вожди не могут этого не понимать. Значит, они собираются… — да? — уничтожить эту колонию.

Очевидно, за время моей изоляции кардинальные изменения произошли в языках, и массовое уничтожение теперь называется ссылкой? Тогда в самом деле незачем заканчивать обучение: куда я с устаревшим филологическим образованием?

— Прекратите! — вдруг крикнула китаянка и вскочила. Сзади него распахнулась дверь, и, обернувшись, он увидел двух младших офицеров в серых комбинезонах, появившихся, без сомнения, по его душу. Он всегда подозревал, что из любого кабинета можно незаметно вызвать подмогу, но ни разу не слышал, чтобы какой-нибудь начальник этим пользовался.

— Обеспечить в сто пятьдесят втором грузовом жизненеобходимые условия, — командовала госпожа начальница, — и поместить исправляющегося КР-28512 туда до ближайшего заседания трибунала.

Младшие офицеры встали по бокам кресла. Он не сопротивлялся, и они к нему не прикоснулись. 152-й грузовой был кубом со стороной метров пятнадцать; при попытке заснуть начинались приступы агорафобии. Этим словом все-таки следует называть не боязнь открытого пространства, а — больших замкнутых помещений. А впрочем, нет: такой страх нельзя даже считать отклонением.

* * *

Китаянка, начальница, еще дважды вызывала его в свой кабинет, один раз накануне трибунала, другой — два дня спустя. Увещевала, говорила даже, что в состоянии отменить новый приговор, да так оно и было. А если разобраться, то просто хотела поиметь его — а что еще? Или в результате этого Армагеддона китайцев так повырезали, что они за каждую белую рожу готовы свою желтую душу закладывать.