«Не закладывай черту своей головы»

Эдгар Алан По

Не закладывай черту своей головы

Рассказ с моралью

"Con tal que las costumbres de un autor" - пишет дон Томас де Лас Торрес {1*} в предисловии к своим "Любовным стихам", - "sean puras у castas, importa muy poco que no sean igualmente severas sus obras", что в переводе на простой язык значит если нравственность самого автора не вызывает сомнений, неважно, что за мораль содержится в его книгах. Мы полагаем, что дон Торрес за это утверждение находится сейчас в чистилище. Поэтической справедливости ради стоило бы продержать его там до тех пор, пока его "Любовные стихи" не будут распроданы или не покроются на полках пылью из-за отсутствия читателей. В каждой книге должна быть мораль; и, что гораздо важнее, критики давно уже обнаружили, что в каждой книге она есть. Не так давно Филипп Меланхтон {2*} написал комментарий к "Войне мышей и лягушек" {3*}, где доказал, что целью поэта было возбудить отвращение к мятежу. Пьер Ла Сен {4*} пошел дальше, заявив, что поэт имел намерение внушить молодым людям, что в еде и питье следует соблюдать умеренность. Точно таким же образом Якобус Гюго {5*} утверждает, что в лице Эвнея {6*} Гомер изобразил Жана Кальвина {7*}, в Антиное {8*} - Мартина Лютера, в лотофагах {9*} вообще протестантов, а в гарпиях - голландцев. Новейшие наши схоласты столь же проницательны. Эти молодцы находят скрытый смысл в "Допотопных" {10*}, нравоучение в "Поухатане" {11*}, новую философию в "Робине-Бобине" {12*} и трансцендентализм в "Мальчике-с-пальчике". Словом, они доказали, что если уж кто-нибудь берется за перо, то обязательно с самыми глубокими мыслями. Так что авторам теперь не о чем беспокоиться. Романист, к примеру, может совершенно не думать о морали.

Она в книге есть - где именно, неизвестно, но есть, - а в остальном пусть критики и мораль позаботятся о себе сами. А когда пробьет час, все, что хотел сказать этот господин (я имею в виду, конечно, романиста), и все, чего он не хотел сказать, все предстанет на суд в "Дайеле" {13*} или в "Даун-Истере" {14*}, равно как и то, что он должен был хотеть, и то, что он явно собирался хотеть, - словом, в конце концов, все будет в порядке.

Итак, нет никаких причин для обвинений, возведенных на меня некоторыми неучами, - что я якобы не написал ни одного морального рассказа или, вернее, рассказа с моралью. Не этим критикам выводить меня на чистую воду, не им читать мне мораль, - впрочем, тут я умолкаю. Пройдет совсем немного времени, и "Североамериканское трехмесячное обозление" {15*} заставит их устыдиться собственной глупости. Тем временем, чтоб избежать расправы - чтоб смягчить выставленные против меня обвинения - я предлагаю вниманию публики нижеследующую печальную историю, историю, мораль которой совершенно ясна и несомненна, ибо всякий, кто только захочет, может узреть ее в заглавии, напечатанном крупными буквами. Прошу воздать мне должное за этот прием, гораздо более остроумный, чем у Лафонтена и всех прочих, что приберегают нравоучение до самой последней минуты, а потом подсовывают его вам в конце, словно изжеванный окурок.

Defuncti injuria ne afficiantur {Правонарушение мертвого неподсудно (лат.).} - таков был закон двенадцати таблиц {16*}, а De mortuis nil nisi bonum {О мертвых ничего, кроме хорошего {17*} (лат.).} - тоже прекрасное изречение, хоть покойный, о котором идет здесь речь, возможно, всего лишь покойный старый диван. Вот почему я далек от мысли поносить моего почившего друга, Тоби Накойчерта. Жизнь у него, правда, была собачья, да и умер он, как собака {18*}; но он не несет вины за свои грехи. Они были следствием некоторого врожденного недостатка его матери. Когда он был еще младенцем, она порола его на совесть: выполнять свой долг всегда доставляло ей величайшее наслаждение - на то она и была натурой рационалистической, а дети - что твои свиные отбивные или нынешние оливы из Греции - чем больше их бьешь, тем лучше они становятся. Но - бедная женщина! - на свое несчастье она была левшой, а детей лучше вовсе не пороть, чем пороть слева. Мир вертится справа налево, и если пороть дитя слева направо, ничего хорошего из этого не выйдет. Каждый удар в нужном направлении выколачивает из дитяти дурные наклонности, а отсюда следует, что порка в противоположном направлении, наоборот, вколачивает в него определенную порцию зла. Я часто присутствовал при этих экзекуциях и уже по тому, как Тоби при этом брыкался, понимал, что с каждым разом он становится все неисправимее. Наконец, сквозь слезы, стоявшие в моих глазах, я узрел, что он отпетый негодяй, и однажды, когда его отхлестали по щекам так, что он совсем почернел с лица и вполне сошел бы за маленького африканца, я не выдержал, пал тут же на колени и зычным голосом предрек ему скорую погибель.

Сказать по правде, он так рано вступил на стезю порока, что просто диву даешься. Пяти месяцев от роду он нередко приходил в такую ярость, что не мог выговорить ни слова. В шесть я поймал его на том, что он жует колоду карт. В семь он только и делал, что тискал младенцев женского пола. В восемь он наотрез отказался подписать обет трезвости. И так из месяца в месяц он все дальше продвигался по этой стезе; а когда ему исполнился год, он не только отрастил себе усы и ни за что не желал их сбрить, но и приобрел недостойную джентльмена привычку ругаться, божиться и биться об заклад. Это его в конце концов и погубило, как, впрочем, я и предсказывал. Склонность эта "росла и крепла вместе с ним" {19*}, так что, возмужав, он что ни слово, предлагал биться с ним об заклад. Нести что-нибудь в заклад он и не думал - о нет! Не такой он был человек, надо отдать ему должное, - да он скорее стал бы нести яйца! Это была просто форма, фигура речи - не более. Подобные предложения в его устах не имели решительно никакого смысла. Это были простые, хоть и не всегда невинные, присказки - риторические приемы для закругления фразы. Когда он говорил: "Готов прозакладывать тебе то-то и то-то", - никто никогда не принимал его всерьез, и все же я счел своим долгом вмешаться. Привычка эта безнравственна - так я ему и сказал. Вульгарна - в этом он может положиться на меня. Общество ее порицает - это чистейшая правда. Она запрещена специальным актом Конгресса - не стану же я ему лгать. Я уговаривал - бесполезно. Я выговаривал - тщетно. Я просил - он скалил зубы. Я умолял - он заливался смехом. Я проповедовал - он издевался. Я грозился он осыпал меня бранью. Я дал ему пинка - он кликнул полицию. Я взял его за нос - он сморкнулся мне прямо в руку и заявил, что готов прозакладывать голову черту: больше я этого опыта не повторю.

Бедность была другим пороком, коим Тоби Накойчерт обязан был врожденному недостатку своей матери. Он был беден до отвращения, а потому, естественно, в риторических его фигурах никогда не слышался звон монет. Я не припомню, чтоб он хоть раз сказал "Бьюсь об заклад на доллар". Нет, обычно он говорил - "Готов спорить на что угодно", или "Пари на что угодно", или "Пари на любую ерунду", или, наконец, что звучало, пожалуй, гораздо внушительнее, - "Готов заложить черту голову!"

Эта последняя формула, видно, нравилась ему больше других, возможно, потому, что риску тут было всего меньше, а Накойчерт в последнее время стал крайне бережлив. Поймай его даже кто-нибудь на слове, что ж - невелика потеря! Ведь голова-то у него тоже была невелика. Впрочем, все это просто мои догадки, и я отнюдь не уверен, что поступаю правильно, приписывая ему эти мысли. Как бы то ни было, выражение это с каждым днем нравилось ему все больше, несмотря на чудовищное неприличие ставить в заклад, словно банкноты, собственные мозги, но этого мой друг не понимал - в силу своей испорченности, несомненно. Кончилось тем, что он отказался от всех других формул и предался этой с таким усердием и упорством, что я только диву давался. Впрочем, все это немало меня сердило, как сердят меня любые обстоятельства, которых я не понимаю. Тайна заставляет человека думать - а это вредно для здоровья. Признаюсь, было нечто неуловимое в манере, с которой мистер Накойчерт выговаривал эту ужасную фразу, - нечто неуловимое в самом произношении - что поначалу меня занимало, но понемногу стало приводить в смущение - за неимением лучшего слова, позвольте назвать это чем-то странным, хоть мистер Колридж назвал бы это мистическим, мистер Кант - пантеистическим, мистер Карлейль - казуистическим, а мистер Эмерсон сверхвопросическим. Мне это не нравилось. Душа мистера Накойчерта была в опасности. Я решил пустить в ход все свое красноречие и спасти его. Я поклялся послужить ему так же, как святой Патрик {20*} в ирландской хронике послужил жабе, то есть "пробудить в нем сознание собственного положения". Я тотчас приступил к этой задаче. Снова я прибегнул к уговорам. Опять я собрал все свои силы для последней попытки.

Как только я закончил свою проповедь, мистер Накойчерт повел себя самым непонятным образом. Несколько минут он молчал - только смотрел с любопытством мне в лицо. Потом склонил голову набок и вздернул брови. Потом развел руками и пожал плечами. Потом подмигнул правым глазом. Потом повторил эту операцию левым. Потом крепко зажмурил оба. Потом так широко раскрыл их, что я начал серьезно опасаться за последствия. Затем приложил большой палец к носу и произвел остальными неописуемые движения. Наконец подбоченился и соблаговолил ответить.