«Война по понедельникам»

АНТОН ПЕРВУШИН

ВОЙНА ПО ПОНЕДЕЛЬНИКАМ

Даже эпоха тирании достойна уважения, потому что она является произведением не людей, а человечества, стало быть, имеет творческую природу, которая может быть суровой, но никогда не бывает абсурдной. Если эпоха, в которую мы живем, сурова, мы тем более должны ее любить, пронизывать ее своей любовью до тех пор, пока не сдвинется тяжелая масса материи, скрывающей существующий с ее обратной стороны свет.

Вальтер Ратенау

- ... Тогда все понятно, - сказал Болванщик. - Убить Время! Разве такое ему может понравиться?

Льюис Кэрролл

ПОНЕДЕЛЬНИК ПЕРВЫЙ

Приготовьтесь, сейчас вам предстоит услышать нечто невероятное. Наша компания, хоть и вполне легальная, всего лишь ширма, предназначенная для добывания средств. Настоящее же наше дело - патрулирование времени.

Пол Андерсон

1 августа 1938 года (год Тигра)

КОЗАП - сектор "Эталон"

Ранним утром Иосиф Виссарионович Сталин прогуливался по своему рабочему кабинету в Кремле и размышлял. Странными бы показались его мысли непосвященным. Странными бы показались они самому Сталину еще вчера вечером, но сегодня - все изменилось.

Только что он закончил изучение краткого, но содержательного отчета сотрудников НКВД, курирующих работу группы ученых, фамилии которых десяток лет уже, как вымараны с титульных листов многочисленных учебных пособий для студентов и школьников. Да, когда-то их имена гремели. Тяжеловесы узкой специализации, мастера популяризации, виртуозы формул, жрецы абстрактного мышления. Они ничего не значили для Сталина как люди. Так - список фамилий, по большей части "жидовских", оттиснутых аккуратными машинописными буковками на стандартного формата листах хорошей бумаги. Головастики, за сухими интегралами прячущие свой страх перед суровыми законами жизни. Но именно они, эти люди, которых Сталин в душе просто-напросто презирал, они своей работой заставили вождя думать сегодня о том, о чем он никогда ранее не задумывался.

А думал Сталин об удивительных свойствах времени.

Конечно, оно всегда представлялось ему одним-единым потоком, бесконечной рекой, по которой плывем мы все, наши страны, Земля, Вселенная. Река, но и не река: нельзя нигде причалить, свернуть в сторону, поплыть, выгребая веслами, против течения. Всегда было нельзя. И вдруг, оказывается, можно! Пожалуйста, в любой момент и в любом направлении. И хоть сейчас отправляйся в семнадцатый год спрашивать совета у Ильича. И значит, не просто так сам человек, все вещи, его окружающие, плывут себе вперед в потоке времени, а каждый человек, каждая вещь - это растянутая во времени змея в бесчисленных своих воплощениях, и так же, как здесь и сейчас существует он, Сталин, так и существует где-то независимо от него Сталин-секунду-назад, Сталин-две-секунды-назад, юноша Косело Джугашвили, безусый поэт из семинарии, и маленький босой Coco, сынок сапожника из Гори.

Впрочем, не эта, абстрактная в общем-то мысль беспокоила вождя. Другая, еще более неожиданная, ошеломляющая и пугающая мысль заставляла его убыстрять иногда шаги, а руки - непроизвольно сжимать до боли в пальцах любимую трубку. Оказывается, время - не просто река, состоящая из бесконечного множества ручейков, прямая и предопределенная. Это река с неисчислимым количеством притоков и ответвлений, и целые миры существуют не только там, позади или впереди, они существуют здесь и сейчас: невидимые, неосязаемые для органов чувств, потому как не может букашка, ползущая по одной стороне листа бумаги видеть и осязать букашку, ползущую под ней, но с другой стороны листа. И Сталин с ужасом чувствовал, как затягивает, поглощает его эта мысль, как остается он один-одинешенек словно на пересечении множества коридоров с зеркальными стенами, полом, потолком, в которых видит свое отражение, а те в свою очередь видят в других отражениях свои отражения и так до бесконечности, и никто не может сказать, кто же тут настоящий: я, ты, он или вон те. А где-то, может быть, отражения искажаются, преломляясь друг в друге настолько, что и не он, Сталин, оказывается расхаживающим здесь, по кремлевскому кабинету, а поблескивающий стеклами пенсне, хитровато ухмыляющийся Троцкий или, чего доброго, Бухарии (жива еще память о недавнем процессе).

Только сейчас Сталин понял вдруг, по кромке какой бездны удалось ему пройти к высшей власти, и сколь много было шансов оступиться, рухнуть вниз. От какой неисчислимой суммы случайностей: случайных совпадений, случайно брошенных фраз, случайных мыслей и встреч зависела его судьба, судьба этой огромной страны. Чуть что не так, чуть в сторону, и все, совершенно все было бы по-другому.

Ведь меня уже раз двадцать - сто двадцать! - могли арестовать, думал Сталин, внутренне холодея. И раз пятьсот уничтожить. Это чудом можно назвать, что я удержался в двадцать четвертом. А семнадцатый год? Разве не чудо, что большевики победили? Признайся, ведь и ты вместе со всеми не верил в возможность продержаться после переворота хоть неделю...

Сталин попытался раскурить трубку, но пальцы тряслись, и у него долго не получалось.

"Расстрелять бы их всех, - подумал Сталин с тоской. - Умники нашлись. Мне на голову".

И это был бы самый простой выход. Тем более что вождь с юности научился не доверять высоколобым мужам с правильно поставленной речью: вечно они что-нибудь придумают, мешают жить спокойно себе и другим. Вот атомную бомбу какую-то изобрели - подавай им деньги на разработку. Да русскому солдату все эти бомбы нипочем, будь они хоть трижды атомные!

Но что-то останавливало Сталина, интуитивно чувствовал он правоту ученых, и какая-то новая, возбуждающе новая перспектива открывалась перед ним. Он понял в озарении, что и как нужно делать, дабы избавиться раз и навсегда от свежеиспеченного страха; он решил действовать. Незамедлительно. Он шагнул уже к столу, на котором лежала раскрытой папка с отчетом, и вдруг окружающее пространство с громким хлопком свернулось вокруг него в жесткий тесный кокон, и Сталин провалился в темноту...

11 мая 1992 года (год Обезьяны)

Основной вектор реальности ISTI-58.96. A

День выдался прекрасный, солнечный: быть может, первый настолько солнечный день новой весны.

Вячеслав Красев, известный и очень модный в последнее время писатель-прозаик, сойдя на остановке "Дворцовая", решил, раз уж подарком нам сегодня славная погодка, дойти отсюда до Дома писателей, что на Шпалерной, пешком. Путь неблизкий, но и спешить особенно некуда.

Проходя через площадь, он обратил внимание на куч-ковавшихся вокруг Александрийской Колонны хмурых людей, преимущественно пожилого возраста, с красными потрепанными флагами, маленькими иконками вождей и неумело сделанными транспарантами.

Нелегко, наверное, приходится в наше время национал-патриотам и верным ленинцам, думал Вячеслав, пробегая взглядом по знакомым до тошноты лозунгам, выписанным на транспарантах. Это нужно быть каким-то особенным человеком, чтобы изо дня в день, из месяца в месяц различать в окружающем мире исключительно плохие, грязно-багровые стороны действительности; чувствовать, как все туже затягиваются вокруг любимой, но глубоко несчастной страны сети несуществующих заговоров; когда паутина слепого ужаса, отчаяния заслоняет собой малейшие проблески сочувствия и добра, а нос старого приятеля, фронтового товарища, начинает казаться длинноватым: длиннее того предела, когда еще можно было бы поддерживать с ним дружеские отношения. Глупые, запуганные, близорукие. Чертовски близорукие! Знали бы вы, сколько я повидал миров, за которые действительно стоило бы отдать жизнь, но не требующих поэтому никогда от своих детей подобной жертвы. И жаль, не дано мне донести до вас это знание, потому что не станете вы читать "сомнительных книжонок" некоего Красева, а по-другому я не умею: нет способностей.

Интерес Вячеслава привлек один из транспарантов. Лозунг, выведенный на белом фоне красными трафаретными буквами, показался необычным для подобного рода сборищ. Наверное, именно поэтому молодой человек (явный студент: очки, короткая стрижка, поношенные джинсы, грязноватая куртка) стоял в стороне от группы непримиримых борцов за идею, поглядывавших на него с нескрываемой враждебностью. Лозунг "студента" гласил: "КОММУНИЗМ - НЕ ТУПИК, КОММУНИЗМ ЕЩЕ ОДИН ПУТЬ!"

Забавно, подумал Вячеслав. Он ждал, что Нормаль каким-нибудь образом отреагирует на знакомую в общем-то смыслом своим декларацию; знакомую, впрочем, в данной конкретной точке пространства-времени одному Вячеславу, но Нормаль безмолвствовала, и значит, можно не беспокоиться: случайное совпадение, и не более того.

Вячеслав прошел мимо "студента", и глаза их встретились. Взгляд "студента" не выражал ничего, кроме скуки. Скучно ему было, оказывается, стоять на Дворцовой со своим нетрадиционным лозунгом, но уйти он не может. Почему? Бог его знает. У всякого свои причуды. И снова Нормаль никак не отреагировала. Впрочем, возможности ее, как стало выясняться, тоже не безграничны. Она не в состоянии, например, анализировать совокупность еще не возникнувших на Светлой Стороне связей. А кто в состоянии? Разве что Всадники...