«Привыкай»

MORALIS

"ПРИВЫКАЙ"

Очей очарованье хрипит на снегу.

гр. "Тёплая трасса"

Задуши послушными руками

Своего непослушного Христа

Е. Летов

Как месяц над твердью

Последний цвет вербы

Р. Неумоев

Глава первая.

Я спал. Мне снилась Останкинская башня окружённая багровыми облаками с белыми, как в сале, прожилками. Она нависали надо мной, и вибрировала. А я лежал на асфальте и смотрел на неё. Такую вызывающе серую в багровых облаках. Я лежал на асфальте и судорожно втягивал в себя его мокрый запах. Я тоже вибрировал. А башня была как будто живая. Я чувствовал это но ничего не мог поделать. Мне было неприятно осознавать, что я лежу беззаботно глядя на неё. Наверное я её раздражал. А ещё позади неё что светилось, как сильная лампочка, или как Бог. Я сделал круговое движение руками, и почему то подумал, что она должна понять, что я извиняюсь. Что мне, право, неловко лежать на чёрном асфальте в её присутствии. А башня сказала: - Так. Я понял, что всё потеряно, и сделал круговое движение руками как бы соглашаясь со своей судьбой. После чего меня разбудили. И ещё, во сне небыло ни одной птицы. Разбудили меня тихим уведомлением о том, что наступило утро. Я буркнул ответ, который отвечал каждый день. Открыл глаза и почувствовал, что у меня одна нога. Закусив нижнюю губу и внимательно изучая внутренюю поверность век я принялся думать, какая нога у меня осталась. Правая или левая. Может быть вообще это не моя нога. Но думать об этом было больно. Как и вообще думать, не обязательно об этом. Я рывком сбросил ноги с кровати, символизировав тем самым своё намерение встать. Откинул одеяло и встал. Задвигал ногами по паркету в поисках тапок. Нашёл один, и даже не задумываясь надел его на правую ногу. Меня самого удивляло всегда, как я каждое утро, ещё не окончательно пришедши в себя умудрялся определять уклон тапка. Потом нашёлся и другой. Его я одел на оставшуюся ногу. И грустно покачиваясь побрёл в ванную. Там я встал перед зеркалом и ссутулился на раковину. Лицо моё в зеркале было грустно-растрёпанное. А правый глаз имел ярко красный цвет. "Ну вот, подумал я, ноги нет, глаз красный. Теперь самое время усомниться в соответствии своему описанию. То есть я изменился. То есть это уже не я." А потом я задумался набрав в рот воды. Только вот совершенно не знаю о чём задумался. Так, вообщем. Много я чего там делал. Выйдя в коридор я понял, что остальные люди потеряли для меня всякий смысл. Они конечно есть, не спорю, но я их просто не вижу. Поэтому сразу стали происходить странный вещи: холодильник открывался сам собой, вещи самопроизвольно перемещались, и кто то толкал меня из пустоты. Чай был противный. Горький, с запахом мокрых тряпок, мутный, с плавающим в нём дохлым лимоном и двумя чаинками. Но я его выпил двумя глотками. Собрал вещи и покинул дом. На улице было морозно, так как зима. А у меня не было перчаток. Вернее сказать они были, но дома. Я развернулся было, что бы пойти вернуться. Но подскользнулся и упал. Сначала я ударился спиной, потом ногами и уже в самую последнюю очередь головой. Ударившись ею, я понял, что умер. Так как звук хрустнувшего основания черепа был очень хорошо слышен. Я лежал на спине, и чувствовал как из меня выходит жизнь. Сначало меня покинула совесть, потом: ум, привычки, эмоции, чувства, мысли и жизнь. Я поднял свои тупые безразличные глаза на показавшаеся мне чёрным Солнце. Оно вяло улыбалось глядя на моё распростёртое тело. "Прям как Она..." - подумал я и плюнул в него. Солнце, очевидно уже привыкшее к моим выходкам, стерпело. Только стало немного более горячим. А я встал, стряхнул с куртки смесь снега соли и песка, и криво усмехнувшись побрёл к метро. Руки же, дабы не мёрзли, я плотно засунул в карманы. Где они увлечённо начали ощупывать деньги, проездные билеты и прочий хлам. С деревьев и столбов, кривя вспухшие лица, мне улыбались вороны. Но я не обращал на них внимания, нет, они были безразличны моему организму. Пускай. А я пойду. Дела. А ещё можно набрать в рот воды и подключить к мочкам ушей клеммы. И тихонько гладить рубильник блудливыми руками. Кто нибудь хлопнет дверью - и нажмёшь ненароком, испугаешься. Так я научился небояться хлопанья чем либо. У метро было людно, они все ходили как то одновременно. Это было пугающе непостижимо. Непостижимо и пугающе. Совершали движения снаружи и внутри. Они не давали мне пройти, и я был вынужден изгибаться всем телом что бы не столкнуться с их кожаными куртками. Под ногами у меня хлюпала слизь весны. 36 ступенек - и я у стеклянной двери. Она подруга ветра. Он размахивает ею из стороны в сторону. От меня - ко мне. И так много раз. Она не подруга. Она - его рука. От меня - ко мне. Проскользнул, однако. Мраморный пол - извращённая необходимость долговечия. Я давлю его своими ботинками так же, как это делают все. Я оставляю след в истории. Нас всех потом можно будет вспомнить рассматривая эти плиты. Приехал поезд и я со своими любимыми согражданами быстро занимаю всевозможные места. Двери тихонько сближаются. Я плачу глядя на это извечное стремление быть вместе. Пионер приостонавливает их ногой, и тут же получает нож в спину. Его взгляд не выражает ничего кроме тупого зеркала, в котором отражаются засахаренные ломтики Солнца. Зеркала. Закрывшиеся двери. В них отражается голова пионера пускающего слюну на нимб висящий у него на шее. Бесконечная череда открываний и закрываний раздражает мои больные глаза до состояния плача. В переходах много людей в кожаных куртках. Из искуственных кож. Они выращивают искуственных зверей, а затем убивают, дабы изготовить себе пугающие покровы. Я выхожу из метро. Дождь. Слякотно. Просто всё уже было. У красного кирпичного дома, заслоняя собой надпись "ОН?", сделанную жёлтой краской, стоит человек. Подхожу, здороваюсь. Таков ритуал. Потом падаю на левый бок и глядя в небо шепчу: - Жень, ты извини. Но у меня нет ноги. Вводил "Пепси" внутривенно. Плакать я не стал. Просто всё надоело. Встал и пристально глядя Женьке в глаза ударился головой об угол. Потерял сознание. Уходя в другой мир я услышал: - Так.

Глава вторая.

Многие воспевали любовь к женщине. Многие воспевали любовь к Родине. Многие воспевали любовь к прекрасному. Многие, и таких было большинство, воспевали любовь к неподходящим для этого объектам, чем изрядно шокировали публику. Но никто ещё не воспевал любовь к Кортасару. - размышлял Александр остервенело мочась на кирпичные, покрытые жёлтой краской останки стены. Краска сильно облупилась и свисала рваными хлопьями, как бы показывая своим видом, что не желает иметь с кирпичём ничего общего. Застегнув штаны Александр лениво осмотрелся вокруг: было какое-то странное время года, не такое готическое как зима, но всё же слишком напряжённое и выжидающее. Ездили разноцветные машины, и возвращаться на работу совсем не хотелось. -Работа, опять спускаться в грязный туннель носящий гордое имя "Городской транспорт". И до вечера сидеть около чуда техники-эскалатора, наблюдая как всеразличные дауны и идиоты пытаются понять его и совладать с ним. И знать, что только ты, лёгким движением руки, можешь остановить движение, и с усмешкой смотреть, как злые твои сограждане ругаясь и плюясь идут по внезапно умершему чуду. Понимать, что ты, в некотором роде, Бог. Локального масштаба. Только вот скучно тебе, боженьке, работать лениво, да и просто всё надоело. И вот стоишь ты, ответственный за вознесения и спуски простых смертных, так сказать идол, и усугубляешь разрушения останков здания. А что если оно памятник? Хотя на хрен кому нужны такие памятники. За такие памятники надо сжигать как минимум! Мысли летали в чистовымытой голове как птицы: широко разбрасывая крылья, громко крича и гадя на землю и её поселенцев. - И какой только идиот придумал взорвать в станционном туалете бочку мазута. Ну какой, это понятно, даже не какой, а какие - "Нагорные" скорее всего. Всё им, сукам, неймётся. И ведь тонкий расчёт: туалет закрыт, надо бежать до универмага, а там то они нас по одиночке и перестреляют. Но Дежурный тоже не дурак, быстро смекнул что к чему. В развалинах завсегда укрыться можно. А сторожа ихние, развалинские, завсегда нашему брату помочь готовы. За соответсвующую плату, разумеется. Александр попытался вспомнить, зачем же он думал о Кортасаре. Но ничего дельного в голову не шло. Слабо вспоминалось, что Кортасар это писатель, а вот дальше вспомнить, увы, не получалось. Раздосованный этим он в сердцах пнул трухлявую кладку. Которая повинуясь тяжёлому ботинку накренилась, вспухла и рассыпалась грязной кучкой. Из под кучки, нагло пробиваясь сквозь красновато-жёлтые кусочки, выглядывал своей белой частью непонятный предмет. - Всё. Допрыгался. Мина. - сверкнуло в уме Александра и он крепко зажмурил глаза, суеверно боясь увидеть смерть. Зажмурил - и не увидел. Так как смерти не было. Была только липкая, упавшая как подбитая птица тишина. Стоя с закрытыми глазами Александр внимательно вслушивался в неё, и ему даже показалось, что он слышит как протекают химические реакции в мине. Слышал, что она смотрит на него снизу своим белым глазом и как бы ухмыляется выжидающе. Но потом рациональное в его голове взяло вверх и подумалось, что чему быть, тому не миновать. И вообще, надо ещё посмотреть, мина ли это или просто хлам убитых ополченцев. Он медленно открыл глаза и прислушался к результату - было тихо. Тогда он опустился на корточки и плавными круговыми движениями рук принялся разгребать кирпичную крошку. Глаза же его в это время смотрели прямо перед собой, пытаясь заранее увидеть идущую старушку с косой, или кто там ещё, и передав сигнал рукам защитить себя во всеоружии. Кирпич разгребался плохо. Но всё же дело плавно продвигалось вперёд. Пальцы уже всё чаще касались гладкой, кажется даже отполированной поверхности и словно испугавшись чего то рывком слетали с неё, продолжая свои методичные движения. В горле у Александра пересохло и запершило от пыли, но он непридал этому значения. А руки всё разгребали. От долгого смотрения в одну точку прямо перед собой, глаза стали слезится как от горячего песка. А руки продолжали свою работу. Где то не очень далеко раздался детский смех, как издёвка над возможной смертью, как многоточие. Под ногти набилось много крупинок кирпича, и поэтому надавливать пальцами для того что бы больше сгрести было не очень приятно. Рот неожиданно наполнился слюной и проглотив её Александр понял насколько далеко он зашёл в своих действиях. Под однообразные движения рук он вдруг понял, что ему совершенно не интересно, что лежит под этой кучей прошлого. На хрен такое любопытство. И никогда не было интересно, но что то заставило его разгребать. Какая-то сила или мысль, которая хочет своей погибели. Ладони два раза прошлись по гладкой поверхности сметая последние крошки и остановились. Сметать уже было нечего. Надо было предпринимать более решительные действия. Или встать, отряхнуть брюки, не оглядываясь уходя на ставшую уже родной станцию. Александр завёл руки с двух сторон от невидимого предмета и превознемогая боль погрузил кисти рук в кирпичную крошку, плотно обхватил предмет руками и начал плавно поднимать вертикально вверх. - Сейчас или увижу свою смерть, или потом буду в бункере рассказывать анекдоты. Или анекдоты будут рассказывать про меня. - произнёс он в кромешной тишине внезапно севшим голосом. Перед глазами его предстал человеческий череп. Белый и как бы покрытой поверх золотой паутинкой. Лицо Александра скривилось и он облегчённо вздохнув сел на зад, уже не беспокоясь о своей безопасности. Он небрежно поворачивал череп в руках и мысленно ругал себя за непроходимую тупость, трусость и свой извечный даунизм. Судя по черепу, это человек был один из десяти. И чрезвычайно странно, что его голова оказалась здесь, в кирпичной стене, на богом забытой стройке. Ведь 70% из десяти погибло в течении двух недель, а за остальными была установленна слежка. Следовательно это место должно быть обведено на карте у мэра красным кружочком со всеми вытекающими отсюда часовыми, вышками и системами допусков. - Блин! А я тут сижу!! И ничего не делаю. - возмутился собой Александр вставая с зада и опускаясь на колени. Он отбросил череп в сторону и начал быстро разгребать ямку в которой лежал череп. Десять - это не шутки! Их захоронения это единственный шанс за всю жизнь выйти вперёд и разнести наконец всех врагов. Неизвестной властям захоронение - тем более. Он торопился и поэтому когда порезал руку о неровно обломанный позвоночник, только выругался сквозь зубы и продолжил работу. Что может значит собственная смерть в сравнении с победой всей станции? Ничто! Жалкий жучок под гранитным постаментом. Выкопанные кости он раскидывал в разные стороны, не очень заботясь о следах своего пребывания и тем более о таких смешных вещах как отпечатки пальцев. Судя по всему труп в стене стоял в очень неудобной позе - присев на корточки и обхватив руками ноги под коленками. Выкопав руки Александр увидел, что в правой руке зажата белая коробочка, а в левой находилась чёрная. Коробочки бы деревянные и покрытые масляной краской. Внутри их было пусто, только слегка пахнуло затхлостью когда их открыли. Пятками же усопший сжимал грязную тряпицу, в которую было что то завёрнуто. Александр удовлетворённо кивнул и бросив находки в рюкзак осмотрелся. Вроде тихо. Немного подумав он собрал все зубы, которые вывалились из черепа и большую часть времени провалялись под ногами у хозяина - сойдут на амулеты. Хотел он ещё выпилить лобную кость, но передумал, так как это могло бы занять слишком много времени. А ему уже и так пора было уходить. Он рывком поднялся, хрустнули колени. Ещё раз осмотрелся и аккуратно ставя ноги пошёл к выходу со стройки. У запертых ворот, облокотясь на пулемёт, читая газету стоял сторож. Он ещё издали заметил Александра, но глаз от газеты не отрывал, делал вид, что внимательно читает. - Брат, открывай ворота, домой пойду! - с ленцой сказал Александр и остановился, выжидающе глядя на сторожа. Сторож открывать не торопился. Он аккуратно сложил газету в четверо, разгладил и убрал в задний карман добела вытертых джинсов. Потом достал из кармана ветровки ключ и пристально посмотрел на Александра. - Что то долго ты там прохлаждался..... - задумчиво сказал сторож. - Гхм. На то были непреклонные обстоятельства. О коих я не могу тебе рассказать. Так что не лезь в душу, а открывай ворота. - неприязнено ответил Александр. - Странно это.... - пробурчал сторож, но ворота открыл. Александр медленно высунул голову в образовавшуюся щель и осмотрелся. В дали шёл патруль, дымился школьный автобус, бродячие собаки сбивались в стаю дурная примета. Потом он вышел и незабывая оглядываться по сторонам пошёл в направлении станции. - Что то сторожа стали слишком любопытны. Подозрительно это. А что если это было своеобразное испытание на благонадёжность. И сторож - не сторож, и кости - не кости. Блин, вернуться и убить его, что ли. От греха подальше. А если убью - народу понаедет видимо невидимо, допытываться начнут. И тогда, осмотрев кости, точно на меня выйдут. Бригада то, конечно, в обиду не даст, но ведь это правительство. Тут разборки гораздо крупнее. А ништяково было бы развернуть новую глобальную войну. Что б все против всех. Хорошо бы дождь пошёл.... А то даже скучно как то. Дорогу ему перебежала жирная крыса. Перебежала, и остановилась на противоположной стороне тротуара. Александр тоже остановился. - Эх, ты, животное. Сволочь ты, а не организм! - сказал он крысе и свернул за угол дома. Напротив него стояло здание станции. Немного покосившееся и обшарпанное, но ещё не потерявшее своего величия. Александр с любовью посмотрел на облетевший кафель и вошёл внутрь. У служебного входа его остановил часовой, и предъявив документы, ответив на вопросы и и предъявив отпечатки пальцев Александр был пропущен внутрь. Он остановился у эскалатора и ласково погладил его рукой. За долгое время работы он уже как то сроднился с этим безжалостным механизмом. У них было много общих тайн и секретов. Да и, пожалуй, это был его единственный друг. Эскалатор, в свою очередь, отвечал как мог своей механистичной и жёсткой взаимностью. Александр положил руку на поручень и сп