«Повесть о ненаписанных рассказах»

Роберт Хайнлайн

Повесть о ненаписанных рассказах

Предыстория этого письма

В 1955–м году у Теодора Старджона случился творческий кризис и он пожаловался Хайнлайну на отсутствие годных идей. Вскоре к нему авиапочтой пришел ответ, в котором Боб щедро делился самыми разными идеями, две из них Старджон пустил в дело (рассказы «А теперь — новости» и «Другой мужчина»). По словам Старджона, в письме были изложены 26 идей, как обозначенных парой предложений, так и развернутых на полторы страницы. «Многие авторы пожертвовали бы своим ухом, только бы воспользоваться этими идеями», рассказывал Старджон. Но это было не всё. К письму был приложен чек на 100 $ и записка: «Полагаю, с кредитами у тебя сейчас тоже туго». Старджон был растроган такой заботой собрата по цеху и рассказывал об этом эпизоде всем, кто желал его слушать. Я подозреваю, что Тед загнул насчёт 26 идей, либо как‑то иначе вёл подсчёт. В том варианте письма, что нашёл я, количество идей не совпадает. Возможно, это только фрагмент полного письма.

Swgold, 15.03.2014

Бродмур

Колорадо–Спрингс,

штат Колорадо

11 февраля 1955

Дорогой Тед,

Что для этой работы действительно нужно, так это встречи ныне усопшего литературного общества «Маньяна». Почти всем писателям нужно перекрёстное опыление, уж мне‑то самому — наверняка! (Прямо сейчас я застрял на стр.148 самым наилучшим образом спланированного романа, из всех, какие я когда‑либо планировал в своей жизни, и я не могу заставить эту чёртову вещь сдвинуться с мёртвой точки!) ЛОМ ^[1] для того и предназначалось, чтобы пообсуждать идеи, чтобы человек выходил оттуда с заметками, которых ему хватило бы на три месяца работы, а когда Джек Уильямс, Энтони Баучер, Клив Картмилл, Мик МакКомас и иные прочие все начинали грызться за одну и ту же кость, что‑то непременно должно было из этого выйти.

Единственное, о чём я сожалею, живя в своей идиллической башне из слоновой кости в окружении заснеженных гор, оленей, китайских фазанов, высоких сосен и тишины, так это о том, что, хотя автору и нужно много тишины, ему также требуется и стимулирующее общение.

Но я постараюсь сделать всё, что смогу, дистанционно. Я должен сказать, что мне польстила твоя просьба. Когда несравненный и неизменно блестящий Старджон спрашивает у тебя насчёт свежих идей — это всё равно, что Тихий океан просит кого‑то в него пописать. Кстати, я тебе говорил, что купил экземпляр «Больше, чем человек» в Сингапуре? Или о том, что я вернулся домой без него, потому что капитан голландского судна у меня его позаимствовал? Если у тебя случайно завалялся лишний экземпляр, можешь отправить его нам, с автографом.

Ммм: Старджоноподобные идеи... Ну, вот одна, хотя, она скорее Кэмпбеллоподобная: общество, в котором нет никаких уголовных преступлений, только гражданские правонарушения, то есть, всему назначена своя цена, можешь посмотреть в каталоге и заплатить эту цену. Хочешь застрелить своего соседа? Валяй, пали в ублюдка. У него есть конкретный экономический эквивалент, в течение 24 часов внеси деньги в местный координационный центр, они заплатят вдове. Нравственность будет сводиться к тому, что ты не пытаешься уйти с чем‑нибудь, не заплатив за это. Хорошие манеры будут заключаться в том, что ты ведёшь себя так, чтобы никто не захотел платить означенную цену, чтобы убить тебя. Конечно, если твоя стоимость низка, а манеры грубы, твои шансы выжить тоже будут низкими. Где‑то в Парагвае убийство — это просто личное дело, правительство считает, что, либо все друзья и родственники будут мстить за убитого, либо же он был nogoodnick, и тогда кого это волнует? Существует другая культура, в которой, если один человек убил другого человека, случайно или нарочно, он должен заменить этого другого человека, вплоть до того, что принять к себе его жену и взять его имя. Очевидно, наш собственный шаблон — не единственный возможный способ относиться к преступлениям, возможно, мы судим предвзято.

Эта идея, воплощённая в текст, должна понравиться ДВК ^[2]. Он ненавидит все правительства и всякое начальство, даже если не в полной мере осознаёт это, и он полагает, что деньги не могут сделать ничего дурного.

А вот ещё одна культура Кэмпбелловского типа: зачем вообще правительству обеспечивать соблюдение частных контрактов? Сегодня можно пойти в суд, подать заявление и (иногда) заставить другого человека выполнить его обязательства по контракту или содрать с него компенсацию ущерба. Есть ли веские основания для того, чтобы это было функцией правительства? Не должна ли она быть включена в риски подрядчика? Зачем обществу в целом заботиться о том, выполняются или нет частные, гражданские обещаниями между двумя мужчинами?

Каковы минимальные, незаменимые функции государственного управления? Какие функции присутствуют во всех человеческих обществах? Можно ли назвать что‑то, что было бы принято в одном обществе, но делалось бы не просто иначе, а с точностью до наоборот в другом? Или не делалось вообще? Существовало ли когда‑либо по–настоящему анархическое общество? Может быть, эскимосы? У нас в городе выходит газета анархистского движения, которая выступает против дорог общего пользования, государственных школ и всего, что бы то ни было общественного — они утверждают, что не этично делать что‑либо коллективно, если каждый из нас по отдельности не имеет право делать то же, как индивидуум. Это взрывоопасная идея: из неё следует, что нужно отменить все виды налогообложения, все муниципальные законы зонирования, обязательное образование и наказания по суду. В то же время они преспокойно живут в хорошо охраняемом полицией обществе, их личные изрядные состояния защищают все те порядки, которые они осуждают. Но одно можно сказать точно: многие из тех вещей, которые мы считаем само собой разумеющимися, не являются необходимыми для стабильного общества, но мы принимаем их как должное. Вы можете разработать рассказ в стиле Кэмпбелла, поставив под сомнение самых священных из всех священных коров, разумеется, за исключением крупного бизнеса, — Джон не потерпит такой откровенной ереси.

Мы очень мало знаем о множественной личности, несмотря на многочисленные истории болезни. Предположим, гипнотизёр–психоаналитик производит глубокое исследование шизоида: и обнаруживает, что в теле находится отдельная и не страдающая безумием личность, отличная от «титульной», и что эта новая личность является беженцем из (скажем) 2100 год нашей эры, когда условия жизни становятся столь невыносимы, что побег в другое тело и другое время (даже в этот период) является предпочтительным, даже с перспективой более или менее беспомощной жизни в теле другого человека.

Или сделать это таким образом: гипнотизёр–психоаналитик гипнотизирует пациента, проявляется вторая личность и отказывается уходить. Изначальный хозяина тела — дрянь–человек, сволочь, социально опасен, домашний тиран и т. п., новая личность настоящий герой, хороший, умный, трудолюбивый и т. п. Как разрешить подобную ситуацию этически? Попытается ли аналитик во что бы то ни стало подавить и уничтожить ложную личность и вернуть организм обратно его владельцу? Или он должен принять, что мир станет лучше за счет этой замены? Это можно сделать очень критичным.

Что такое личность? Отпечаток в памяти? Набор критериев для оценок? Сочетание привычных шаблонов? Что происходит с душой при трансорбитальной лоботомии? Является ли убийством убийство личности человека, даже больного? Возможно, только лишь для того, чтобы сделать его тело немного более сговорчивым для дежурных медсестер и родственников?

Центральная проблема в философии, религии, во всей психологии одна, она настолько всеобъемлюща и к ней так трудно подступиться, что она в значительной степени игнорируется, так же, как рыба игнорирует воду. Солипсисты с ней справляются, и ты тоже в «ULTIMATE EGOTIST» (и я тоже, совсем по–другому, в «ОНИ»). Это проблема индивидуального эго, осознание «Я». Вы сидите там, внутри своего черепа. Как долго вы там находитесь? Всегда. Как долго вы будете там? Всегда. Изменяется внешняя среда (ваше тело, даже ваш пенис и яйца — не что иное, как внешняя среда), «Я» всегда остаётся. Оно остаётся единственной неизменной вещью: и вещью совершенно необъяснённой во всех философиях, всех религиях. Уф, разговоры на эту тему ведутся бесконечно, но, но они были и остаются одним и тем же: болтовнёй. Пока мы не узнаем, как сознание цепляется за материю и почему и откуда оно взялось, мы не знаем ничего. И не узнаем. Но проблема допускает бесконечные вариации в художественной литературе.