«История человечества»

Люциус Шепард

История человечества

У рассказов, как учил меня старина Хей (а он их наплел достаточно, чтобы

сойти за знатока), должны быть начало, середина и конец, вместе образующие

форму и движение, любимые слушателем. Значит, чтобы придать правильную форму

своей хронике тех памятных недель в Эджвилле и землях за ним, я должен

начать не с начала, а еще раньше, выдумать такое начало, которое пролило бы

свет на последующие события. Я, правда, не уверен, что такой способ —

наиболее верный. Иногда мне кажется, что правильнее было бы броситься

рассказывать очертя голову, скакать по хронологии взад-вперед, как

возбужденный очевидец, впервые излагающий увиденное; но коль скоро раньше я

никогда ничего не записывал, то, пожалуй, пойду проторенной дорожкой и

поступлю так, как советовал старина Хей.

Случилось это летом, когда обезьяны и тигры держатся на высокогорье среди

заснеженных вершин к востоку от города, а из Уиндброукена, лежащего по

соседству, к северу от нас, и совсем издалека приходят чужие люди с товарами

и иногда с намерением осесть; в это время можно появляться на равнине почти

без опаски. Наш Эджвилл забился в серый подковообразный каньон с такими

гладкими склонами, словно это глина, разглаженная пальцем великана; домишки

и лавки — по большей части побеленные и крытые дранкой — сгрудились в

дальней части каньона. Чем ближе к горловине, тем меньше построек, зато все

гуще идут заграждения из колючей проволоки, траншей и всевозможных скрытых

ловушек. За каньоном начинается равнина — каменистая пустыня, тянущаяся в

бесконечность и переходящая в полосу мрака, загородившую горизонт. Там

обитают Плохие Люди и дикие звери, а по другую сторону... В общем, кое-кто

утверждает, что другой стороны вообще не существует.

В то утро я выехал на чалой лошадке на равнину с мыслью поискать тигровые

кости, из которых вырезаю разные фигурки. Я направился на восток, к горам,

держась ближе к скалам. Не проехав и двух миль, я услышал гудок. От

любопытства поскакал на звук и еще через милю увидел под скалой красную

машину с кабиной-пузырем. Я уже видал пару таких, когда ездил в последний

раз в Уиндброукен за покупками: их мастерил какой-то старик по чертежам,

полученным от Капитанов. О машинах болтал весь город, но я не находил в них

проку: ведь единственным плоским местом, где на них можно покататься, была

пустынная равнина. На голове у человека красовался золотой шлем, искрившийся

на солнце. Приблизившись, я

разглядел, что водитель колотит ладонью по рулю, издавая пронзительные

гудки. Даже когда я остановил лошадку перед машиной, он не прекратил своего

занятия, словно не видел меня. Я смотрел на него с полминуты, а потом

крикнул:

— Эй! — Он глянул на меня, но лупить по рулю не перестал. Гудок был такой

пронзительный, что лошадка занервничала. — Эй! — снова крикнул я. —

Прекрати, не то накличешь обезьян.

Это его образумило — правда, ненадолго. Он обернулся и сказал:

— Думаешь, мне есть дело до обезьян? Черта с два! — Гудение возобновилось.

У шлема была решетка, загораживавшая лицо, но я все же рассмотрел, что оно у

него заостренное, бледное, с косыми глазами; сам водитель был одет в красный

комбинезон под цвет машины; впрочем, комбинезон не скрывал его болезненную

худобу.

— Пусть тебе нет до них дела, — сказал я, — но если не прекратишь этот шум,

они начнут швыряться в тебя камнями. Обезьяны уважают покой и тишину.

Он перестал гудеть и воинственно уставился на меня.

— Хорошо, — сказал он. — Подчиняюсь судьбе. Мое будущее предопределено.

— Да ну? — усмехнулся я.

Он откинул прозрачную крышу и вылез из машины. Моя лошадка попятилась назад.

— Я пересеку равнину, — заявил он, выпятив грудь и покачиваясь; можно было

подумать, что этот тщедушный человечек мнит себя десятифутовым верзилой.

— Вот оно что! — Я посмотрел на запад, в пустоту, простиравшуюся до самого

темного горизонта. — А последнее желание заготовил? Может, родне что

передать?

— Я наверняка не первый. Должно быть, у вас многие пытаются пересечь

равнину.

— Таких болванов не встречал.

— Но обладателей карты ты тоже не встречал. — Он достал из машины какие-то

заляпанные бумажки и помахал ими в воздухе, отчего моя лошадка захрапела и

чуть не встала на дыбы. Он оглянулся, словно боясь, что нас подслушают, и

сказал: — Этот мир не такой, как тебе кажется, совсем не такой. Я нашел

карты там, на севере. Можешь мне поверить, это настоящее открытие!

— А как ты поступишь с Плохими Людьми? Будешь лупить их по башке своими

бумажками?

Я успокоил лошадку и спешился. И оказался выше водителя на целую голову,

несмотря на его шлем.

— Я им не попадусь. Мой путь лежит туда, куда они не посмеют сунуться.

Что толку спорить с психом? Я сменил тему.

— Тебе не спрятаться от Плохих Людей, если не перестанешь будоражить своим

гудком обезьян. Зачем тебе это?

— Разминка. Подпитка энергией.

— На твоем месте я бы разминался подальше от скал.

— Никогда не видел этих обезьян. — Он посмотрел на скалы. — Какие они?

— Белая шерсть, синие глаза... Ростом с человека, только щуплые. И почти

такие же сообразительные, как мы.

— Не верю я в это. Ни единому словечку не верю.

— Раньше я тоже не верил. Но потом встретил человека, побывавшего у них.

Он выжидательно смотрел на меня. Я не собирался вдаваться в подробности, но

торопиться мне было некуда, и я рассказал ему про Уолла.

— Знаешь, какой был детина! Никогда таких не видел. Под семь футов, и сам

здоровенный: грудь, как бочка, ножищи, как у быка.

Мой слушатель прищелкнул языком.

— Но что удивительнее всего — у него был ласковый, прямо женский голосок,

разве что немного пониже. Это только подчеркивало его уродство. Обезьяны — и

те краше его! Брови насупленные, кустистые, сросшиеся с волосами на лбу. И

весь волосатый. Он пришел с севера, из разрушенных городов. По его словам,

жить там было тяжело, никакого спасу: Плохие, каннибализм и все такое

прочее. Но сам он не был дикарем, наоборот. Правда, он больше помалкивал.

По-моему, к обезьянам он относился не хуже, чем к нам.

— Он что, ушел к ним жить?

— Не то чтобы ушел, а бродил поблизости от них. Он нам помогал. Обезьяны

воровали у нас младенцев, и он считал, что может вернуть детей.

— И как, получилось?

Мой конь заржал и ткнулся мордой в грудь водителю; тот погладил его по носу.

— Он заявил, что мы все равно не согласимся взять их назад. Зато много

рассказывал о том, как живут обезьяны. Вроде бы у них там пещера... — Я

попытался припомнить, как изобразил все это

Уолл. Ветер выводил тоскливые рулады среди уступов, небо было унылым и

холодным, среди барашков-облаков проглядывало бледное, невыразительное

солнце. — Они выложили пещеру черепами убитых людей: повсюду, на стенах и на

потолке, сплошь оскаленные черепа! Да еще размалеванные в обезьяньем вкусе.

В этой пещере и жили наши дети.

— Черт! — сочувственно произнес водитель.

— Вот и скажи, разве они не такие же сообразительные, как люди?

— Похоже, что так, — ответил он, поразмыслив.

— Так что лучше тебе с ними не связываться. На твоем месте я бы ехал

подобру-поздорову.

— Наверное, я так и поступлю, — сказал он.

Я больше ничего не мог для него сделать. Я сел в седло и развернул коня в ту

сторону, где кончался свет и царила тьма.

— А ты что тут делаешь? — окликнул меня водитель.

— Ищу тигровые кости. Я вырезаю из них всякую всячину.

— Ишь ты! — Можно было подумать, что для этого требуется бездна ума. Ему

расхотелось меня отпускать. Было заметно, как он напуган.

— Думаешь, у меня ничего не получится? — спросил он.

Я не желал его стращать, но врать тоже не мог.

— Что-то не больно верится. Слишком далек путь.

— Ты не понимаешь, — возразил он. — У меня есть карты и тайное знание.

— Тогда, возможно, тебе повезет. — Я развернул лошадь и помахал ему рукой. —

Желаю удачи!

— Обойдусь! — крикнул он мне вдогонку. — У меня больше бесстрашия, чем у

твоей лошади. У меня...

— Все равно — удачи! — крикнул я и поскакал в западном направлении.

Откуда взялся этот мир? Наши предки решили, что им не надо этого знать, и

попросили Капитанов лишить их этого знания. Возможно, я на их месте поступил