«Будь моей Снегурочкой»

Будь моей Снегурочкой

Любовь Огненная, Ульяна Гринь

В тексте есть: сильная героиня, властный герой, любовь и юмор

Аннотация к книге "Будь моей Снегурочкой"

Смерть в сугробе или Дед Мороз с прибабахом? Когда ты Василиса Прекрасная с поясом верности, от которого потерян ключ - лучше уж сразу первое. Но если в сказку заглянул властный бизнесмен, то все может пойти не по плану

     Было дело такое, что как-то раз король один из дальнего королевства нашел себе жену молодую. Свадьбу сыграли такую, что весь свет завидовал. Жена — умница, скромница, взгляда не поднимет…

     Ой, да короче…

     В общем, завоевал он мое королевство, женился на мне, в любви клялся, а у него две дочери моего возраста — тоже уже на выданье. Ну и, как обычно это происходит, дочки для него куда важнее, чем я. Их он слушает, для них все делает, они у него умницы, а я так — принеси-подай.

     Нет, мы, конечно, люди не гордые. Я и коней его поила, кормила да чистила. Я и пиры на двести человек накрывала. Я и замок его сверху донизу убирала, комнаты в порядок приводила. Падчерицам платья шила да приданое вышивала, но разве же это хоть кто-нибудь оценил?

     Нет, падчерицам все не так да все не эдак. Не угодишь, как ни старайся, ну и… В общем, сами они виноваты, что я им платья к балу утюгом сожгла. А вот нечего было смеяться надо мной, что меня король на бал не берет. Не очень-то и хотелось на самом деле. Противные у него придворные до ужаса, но сейчас не о том.

     Придумали, значит, падчерицы, как со свету меня по-быстрому сжить да ручки свои чистенькими оставить.

— Вези ее, Мефодий, в лес глухой, темный да зверьем опасным наполненный, — приказала одна из падчериц конюху — парню молодому, совсем еще зеленому. — Пусть мороз трескучий из нее ледышку сделает, а животные дикие одни косточки только и оставят.

     Паренек хотел было возразить, но взгляд опустил, потому как понимал, что ему еще обратно возвращаться. То ли дело я — ни королю не нужна, ни народу. Что с меня взять-то? Ложе разделить с королем не могу, потому что пояс на мне еще с самого детства — верности, а ключ всегда у отца хранился в яйце, которое лежало в утке, которая была спрятана в зайце, который сидел в сундуке на высоком дереве, где кот ученый постоянно по цепи ходил да за русалками приглядывал.

     В общем, пояс теперь мой не открыть. Никакому умельцу не поддастся, потому как магический, а королю жена такая не нужна — горевать не будет да и дочек даже не поругает, тогда как пареньку за непослушание прилетит.

— Садись, девица красная-прекрасная, в сани, — грустно шмыгнул конюх носом, утирая все тот же сопливый нос рукавом.

     Ну, я и села.

     Только холодно-то на улице до жути. Я-то в одном платьице — тоненьком. Зубы стучат, кожа инеем покрылась, волосы — словно седые. Но на девиц смотрю, вида не подаю, что холодно. Ну их в пень, еще жалости у них вымаливать. Такие ни о ком, кроме себя, все равно не думают.

     Сани двинулись в сторону ворот, а потом и вовсе по центральной улице по направлению к тому самому лесу, в который даже по лету мало кто решается зайти. А я трясусь. Ног уже не чувствую, рук не чувствую, зуб на зуб не попадает…

     Сани остановились как-то резко. Скинув с себя тулуп, паренек на меня его быстро набросил и обратно уселся, будто не при делах. Да только, кажется, пальцы-то я себе уже отморозила. Буду теперь не Василисой Прекрасной, а Василисой Ужасной. Вот честное слово, если помру, буду к этим иродам несчастным каждую ночь являться да до белого каления доводить. Они у меня еще попляшут! Еще поплачут за мои седые волосы!

     Как-то совсем неожиданно я вдруг оказалась в сугробе. Задумалась над местью праведной да проглядела весь путь. Елка надо мной, елки по сторонам. Тихо, страшно, темно, а мороз щеки колет до боли.

— Ты прости… Ну, я это. Поехал. — И резво забрал у меня свой тулуп, прыгнул в сани, да только его и видели.

— Нет, ну просто огонь, — прошипела я сквозь зубы.

     И главное, снег повалил как по заказу — хлопьями огромными. А я в платьице! Уууу, ироды! Да чтоб у вас там замок рухнул и вам жить негде было!

     Где-то треснула ветка. Вжавшись в сугроб как в родной, я прислушалась и чуть не подпрыгнула на месте, когда ветка треснула повторно и совсем уж близко. Ну все. Вот и пришла ко мне голодная смерть. В смысле, голодные волки.

     И тут из-за дерева мужчина статный в одном халате да в валенках на босу ногу как выпрыгнет:

— Тепло ли тебе, девица?

     Кажется, сердечные приступы бывают и в двадцать один.

— Ну, допустим, тепло, — ответила я осторожно, держась за сердце. Впрочем, как знать, с той ли стороны я с перепугу схватилась?

— Ага, вижу я.

     Он только головой покачал, в халатик завернулся поплотнее и спросил ещё раз:

— Тепло ли тебе, девица? И просьба не лгать!

— Т-т-тепло, блин! — рявкнула я из последних сил, чувствуя, как отнимаются ноги. И не пошевелить даже, злости не хватает! Для того ли меня батюшка растил, чтобы из-за двух поганок померла от мороза в лесу?

— Мда-а, — протянул мужчина озадаченно. — Или ты совсем ку-ку, или бредить начала… Ладно, пошли, красавица.

     Куда пошли, какое пошли? Дайте мне спокойно умереть. Всё равно я ни на что не гожусь, даже для утех любовных.

Так я и осела в снежок, который даже тёплым показался поначалу. Силилась сознание потерять, а не получилось. Почему говорят, что смерть от замерзания лёгкая? Уснуть бы, и всё уже.

     Однако не вышло. Вот так всегда. Мечтала о любви и о хорошем муже — получила домашнего тирана с двумя детками-конфетками! Мечтала о большой семье — на, получи, только не жалуйся потом! Мечтаю о лёгкой смерти — а фиг тебе, дорогая принцесса, не заслужила!

     Меня подняли, перекинули на плечо так, что лицом я уткнулась в халат где-то на уровне поясницы. Но этот факт меня уже даже не смутил. Смутить меня в этот момент было практически нечем, потому что конечности мои уже работать отказывались.

     Мужчина совсем недолго мотался по сугробам — уж ему-то точно было холодно. Принёс он меня куда-то в тепло, посадил на мягкое, а сам ушёл возиться неподалёку. Даже обидно стало — чего ушёл? Мог бы и со мной посидеть, по головке погладить, пожалеть, в конце-то концов…

     Тело постепенно оттаивало, примёрзшее к телу платьице стало совсем мокрым, и я завернулась в попавшееся под руку одеяло. От него воняло псиной, но не такое у меня положение, чтобы требовать духи и парчу с атласом! Потерплю, на то я и принцесса!

     А тут и мужик вернулся, принёс мне миску с чем-то горячим, ложку в руку всунул железную. Как арестанту, честное королевское! Да ещё пробурчал, как последний невежа:

— Ешь, пока не остыло. А потом расскажешь, кто тебя выгнал на мороз без шубы!

— Ладно, — согласилась я, решив пока оставить в стороне привитые с детства манеры, и принялась хлебать суп.

     Между двумя ложками спросила:

— А ты кто? Лесничий здешний?

— Чего-о-о? Я бизнесмен!

— Какой-какой… смен?

— Бизнес! Продаю машины класса люкс.

— Ничего не поняла, — радостно ответила я. — Негоциант, что ли?

     Он заржал и плюхнулся в кресло напротив кровати, а потом взял тонкую бумажную палочку в рот, щёлкнул странной штучкой, из которой вырвался самый настоящий карманный огонь, и в избе запахло горелым. Да ещё таким противным, что я закашлялась, махая рукой, чтобы отогнать сизый дым.

— Убить меня хочешь? В сговоре, что ль, с моими падчерицами? Это всё подстроено? И супец тоже отравлен? У-у-у, ирод проклятущий!

     Я вскочила, не чувствуя ног, швырнула миску в стену и бросилась к двери. Уж лучше на мороз! Лучше уснуть, чем корчиться в агонии и слушать смех этого “смена”, приспешника дур-завистниц!

— Куда? — завопил мужик и перехватил меня почти от самого порога. Врёшь, не возьмёшь! Я принцесса, королевская дочь! Раз уж приговорена к смерти, умру так, как сама желаю!

— Пусти, окаянный! Пусти, ирод! — орала невменяемая я и даже визжать пыталась, как в детстве с нянюшками и мамушками, чтоб всё сразу по-моему стало. Руками махала, ногами пинала, да побольнее, да посильнее!

— А ну тихо! — рявкнул этот “смен” и посадил меня обратно на кровать. — Сидеть и не рыпаться! Рассказывай, кто тебя хочет убить.

     И чего-то вдруг так жалко себя стало. И слезы из глаз покатились, и сопли потекли. Звучно шмыгнув носом, я поозиралась по сторонам в поисках платка, но ничего подходящего не нашла.

— Падчерицы мои, — прошептала я. — Со свету сжить хотят.

— Падчерицы? — засомневался он, видимо, в моей адекватности. Взглядом так прошелся по моим ногам, по платью мокрому, на груди остановился да там и замер, вынуждая поежиться и вырез руками стянуть. Ну так, на всякий случай. — А тебе лет-то сколько, девица красная?

— Восемнадцать, дедушка, — отчего-то покраснела я, разглядывая его темную бородку и ярко-голубые, как небо, глаза.

— А падчерицам твоим сколько годков? — и голос такой ласковый-ласковый. Вот точно прибить собирается. На дедушку, что ли обиделся?

— Тоже по восемнадцать. Замуж в этом году пойдут.

— То есть и муж тоже есть?

— Есть, ирод проклятущий. Ждет не дождется, пока я со светом белым попрощаюсь. Вот и поручили конюху в лес меня отвезти да так и оставить на погииибееель… — зарыдала я пуще прежнего.