«Лабиринт Данимиры»

АГАТА БАРИСТА

ЛАБИРИНТ ДАНИМИРЫ

Посвящается любимой сказке детства — фильму «Три орешка для Золушки».

Если женщина заявляет, что она ведьма, то она конечно же таковою не является. Потому что настоящая ведьма не признается в этом ни за что в жизни. Ключевое слово здесь — «в жизни». Поэтому, когда я буду вынуждена объяснять некоторые обстоятельства своей истории тем, что я ведьма, придётся учитывать тот факт, что я мёртвая ведьма.

Ну, не совсем-совсем мёртвая, но почти.

Так что, думаю, мне можно.

И теперь, когда отмечена эта маленькая тонкость, я начну.

А нет, ещё не всё.

Я собираюсь рассказывать свою историю старой седой крысе, которую сначала хотела съесть. Вернее, не то что бы «хотела» в смысле «страстно желала», но некоторое время действительно обдумывала такую вероятность. А теперь я буду повествовать гипотетическому обеду, как я дошла до жизни такой.

Или, вернее будет сказать «до смерти такой»?

И забавно, что мне всё ещё может быть забавно.

Наверное, я из тех людей, с которыми до конца остаётся не надежда, а ирония.

Мы беседуем, сидя между двумя зелёными мусорными контейнерами. Мне сложно говорить — даже на телепатической анималингве, предполагающей минимум физических усилий. Я смертельно устала, я хочу есть, пить и спать одновременно. Если бы не назойливое внимание крысы, я, наверное, прилегла бы на асфальт и скорей всего не встала бы уже никогда. Но крысе зачем-то надо знать всю мою подноготную, она толкает меня в грудь лапой с розовыми пальчиками, так похожими на человеческие, и командует:

— Не спи, ведьма Данимира, рассказывай. И торопись, если наши тебя заметят — полетят клочки по закоулочкам!

Голос у крысы хрипловато-шершавый, чуть надтреснутый, как у старой актрисы МХАТовской закалки, и манера произносить слова тоже театральная, с чётким проговариванием каждой буквы.

— Пусть полетят, — соглашаюсь я и собираюсь провалиться в заманчивое небытие.

Крыса коротко закатывает глаза — блестящие бузинные бусинки.

— О, святые отбросы! Соберись же! Тебя что-то держит на этой стороне, иначе бы ты никогда сюда не попала. — Она смотрит, не мигая, и задаёт вопрос: — Ради кого?

— Снежинка, — говорю я.

Нормальный человек сказал бы — ради себя или ради семьи. Или любви. Или мира во всём мире. Или назвал бы ещё какой-либо более значимый якорь. Но здесь нет нормального человека, есть только я, поэтому повторяю:

— Ради Снежинки.

Несколько секунд крыса смотрит на меня молча. Затем повторяет:

— Не спи, ведьма, говори, и, может быть, я помогу тебе.

Действительно не могу понять.

— Я должна убедиться.

— А если не убедишься? — на мгновение оживляюсь я. — Клочки по закоулочкам, да?

Пальчики с острыми коготками снова тянутся к моей груди. Теперь я замечаю мерцающую полоску — браслет из рунного серебра обхватывает тонкую косточку запястья.

Кое-что проясняется.

— Ты крысиная ведьма!

Крыса снова мечет вверх-вниз глаза-бусинки и скупо усмехается левой половиной морды:

— Не отвлекайся, рассказывай.

— Не могу…  Мысли ушли…  нет мыслей…  совсем…  — объясняю я.

Крысиная ведьма недовольно передёргивает усами, но спокойно произносит:

— Ладно, уж так и быть, сюда смотри. — Она вытягивается столбиком, разводит лапы в стороны и замирает на несколько секунд, как дирижёр, который готовится к увертюре. Я даже слышу, как где-то начинает выводить нежный щемящий мотив невидимая флейточка, которая торопится сказать своё слово перед тем, как грянут литавры, и скрипки, и медь.

Крыса принимается плести воздушный колдовской сейд. Один пасс, другой, третий, четвёртый…  седьмой…  пятнадцатый…  Хрустальная паутина разворачивается с сердцевины — постепенно, по ломаной спирали; разрастается, захватывая пространство, прошивая его радужными иглами.

Прозрачная роза распускает лепестки в ущелье между мусорными контейнерами. Несколько раз ловкие пальчики смыкаются в резком движении. Я знаю этот приём — он называется «степлер», мама часто его использует.

Слежу за ловкими отточенными движениями — и вскоре вижу, что тенёта для концентрации внимания готовы.

Сеть дивно хороша. Она неуловимо посверкивает, колеблясь от энергетических потоков, которые, сплетясь по воле безупречной волшбы, удерживают друг друга в сложной четырёхмерной структуре.

Я понимаю, что крысиная ведьма — большой мастер.

— Встречалась с твоей матерью в прошлом году. В Новгороде, на семинаре по сейду, — подтверждает мои догадки крыса. — Какая она, я знаю, теперь хочу посмотреть — какая ты. Не противься, я вытяну всё сама, ты только слушай…  Там, вдали…

Я вслушиваюсь. Мелодия соблазнительна, но еле слышна, почти не различима, и я трогаюсь с места, чтобы приблизиться к ней.

Двигаюсь и чувствую, как расступается вязкая муть. Сначала лёгким пунктиром обозначаются контуры, они наполняются тенями и светом, превращаясь в живые картины; прошлое клубится облаками и наплывает на будущее, и в этом смешении проступают образы настоящего. Фразы появляются одна за другой, исчезают и вновь появляются, будто чёрный коготок подцепил нитку, — и клубок воспоминаний, разматываясь, катится по тисовому лабиринту в поисках выхода — то скрываясь за поворотами, то вновь оказываясь на виду.

Первая часть

Я появилась на свет в Петербурге, но выросла в небольшом северном посёлке. Родители, сами родом с Кольского полуострова, вернулись на родину сразу после завершения учёбы. Отцу, блестяще окончившему Горный институт, предложили должность инженер-мага на Оленегорском Опытном, а маме, выпускнице Смольного, нашлось место при заводской библиотеке, где в зачарованном спецотделе хранилось немало старинных книг и манускриптов.

Детство моё можно смело назвать счастливым. Отец был умён, силён и в полной мере соответствовал понятию «настоящий мужчина», мать — добра и красива. Эти определения не значат, что мама уступала отцу в сообразительности, просто её ум со временем преобразовался в такую душевную лёгкость и теплоту, что душа, казалось, разливалась вокруг неё нежным сиянием.

Погодные чары, издавна наложенные на местность, где стоял посёлок, смягчали суровый климат. Магический подземный Гольфстрим в этих местах образовывал петлю и подходил близко к поверхности. Невысокие синие горы, поросшие смешанным лесом, защитным кольцом окружали долину с трёх сторон. В горах хранилось заповедное озеро с кристально чистой водой, водились косули, зайцы, белки и прочее незлобивое зверьё. Зимы были щедрыми на снег, а короткое полярное лето здесь преображалось — было жарким, томным, неспешным и всегда медлило с уходом. Осенью я мысленно оглядывалась назад, и в памяти дни лета казались нескончаемыми: безмятежное белое солнце неподвижно висело между двумя пологими вершинами; таинственные токи земли, пробуждённые и пленённые заклинаниями, лениво обходили долину по кругу, навевая покой всем…  и смутные мечты — возможно, мне одной.

Школа в Оленегорске была общая. Магически одарённых детей насчитывалось всего двенадцать человек. Открывать для них отдельное учебное заведение не имело смысла. Поскольку все мы были разного возраста, не получилось создать и отдельный класс. Две мои лучшие подружки-одноклассницы не замечали магию так же, как при безветренной погоде не ощущают воздух вокруг, и это ничуть не мешало нашей дружбе.

Курс обязательного магического минимума нам читали факультативно, а большему (при желании и под свою ответственность) могли научить родители. Империя не была в восторге от школьников, бегающих по улицам с волшебными палочками. Серьёзным вещам начинали обучать только в высших учебных заведениях, и попадали туда далеко не все.

Пока в целях безопасности нам разрешали оживлять магию только в присутствии взрослых, которые должны были позаботиться о том, чтобы тайное оставалось тайным. Например, мама обучала меня азам волшбы только в помещении библиотечного спецхрана, куда посторонние не могли попасть никоим образом.

Надо сказать, что на моей памяти запрет был нарушен всего один раз, когда Коля Малыгин, сын Михаила Васильевича, термист-мага из оружейного цеха, не совладав с гневом, заклинанием поджёг сухую берёзу за спортивным магазином.

Колька был талантлив. Берёза пылала неопалимой купиной почти сутки, пока взрослые не справились с зачарованным пламенем.

Михаил Васильевич, тоже человек горячий — недаром он имел дело с огнём — сначала хотел преподать паршивцу урок с помощью увесистого пука жгучей горной крапивы, но потом сообразил, что это будет непедагогично, поскольку продемонстрирует, что яблочко от яблони недалеко падает, поэтому попросту на полгода запретил сыну пользоваться компьютером. Коля на коленях умолял поменять компьютер на крапиву, но Михаил Васильевич почувствовал, что находится на верном пути, и на замену не согласился.

Малыгинская слабость аукнулась всем «особо одарённым». Нам пришлось по второму разу прослушать курс «Магического обществоведения». Присланный из Москвы ментор, специалист по подростковым правонарушениям, невыносимо нудным манером снова и снова напоминал, что Тихая Империя, в отличие от Адской Конфедерации, выбрала путь ассимиляции и интеграции, и этого пути мы должны придерживаться, несмотря ни на что.

Нам ещё раз напомнили, что чуть более трёхсот лет назад в валлийском королевстве Гвинед произошёл всемирный сбор магического сообщества. У подножия горы Сноудон раскинулся лагерь, и в течение семи исторических дней маги определяли будущее нашей планеты.

Вопрос, что называется, назрел.