«По строкам лавандовых книг. Часть 1»

Екатерина Терлецкая

По строкам лавандовых книг. Часть 1

Худенькая секретарша стучит три раза в стеклянную дверь моего кабинета, я одобрительно киваю в ответ. Одно удовольствие ходить на работу с тех пор, как редакция открыла программу стажировки для студенток.

– Эмилия вызывает тебя в свой кабинет.

– Могла бы позвонить, так нет же, гоняет по коридорам тебя, ― заигрываю в ответ.

– Она звонила. Три раза. Ты не берешь трубку.

Запрокинув голову назад, прокручиваюсь на стуле, демонстрируя недовольство от грядущего разговора с главным редактором. Она действительно звонила три раза, а может и больше. Старая грымза предвзято ко мне относится. Во всем офисе нет ни одного сотрудника, которого она с таким упоением готова разнести в пух и в прах на планерках по понедельникам. В этом месяце она не пропустила ни единой моей статьи в печать без корректировки от первой до последней буквы.

Деваться некуда, нужно идти. Кабинет редактора в другом крыле офиса. Приятная новость – визит к начальству отличный повод перекинуться парочкой слов с симпатичной блондинкой, которую Эмилия недавно взяла на должность личного ассистента. Откланявшись красотке, я захожу в огромный кабинет, усаживаюсь на гостевой кожаный диван.

Эффектная шатенка с шикарной фигурой, как для своих лет, зачесана в строгую прическу и традиционно по средам одета в костюм ядовито-красного цвета. Эмилия, покусывает подвеску, что болтается на шее. Даже не взглянув на меня, она бросает на стол листы с набросками на согласование в печать. Впрочем, привычное дело, когда идет речь о моих статьях.

– Чушь собачья! ― громко рявкает мне в лицо. ― Я не собираюсь пускать это в печать!

– Это свежий взгляд! Люди хотят знать правду! ― возражаю я.

– Какую правду?! Ты дебил?! ― пренебрежительно скривившись спрашивает старуха. ― Ты просто пичкаешь их политически выгодными небылицами. Мой журнал не будет нести в массы фальшь. Точка!

– Журнал закроют к чертям, если ты не поймешь, что на пороге переворота в нашем бизнесе выживут те, кто будет писать правильную правду.

– Значит, пиши про пилатес для беременных и домохозяек, а не эту крамолу!

Переубедить старуху практически невозможно, но я держусь на этой работе до сих пор благодаря тому, что мне единственному это удается. Собственников вполне устраивает наш тандем.

Глубоко вдыхая, я увожу разговор с повышенного тона, в надежде призвать Эмилию к благоразумию. Если всё пойдет по плану, старуха помолчит минут семь, закурит, и начнет искать компромисс.

– Эмилия, посмотри вокруг… Какой, к чертям, пилатес? Все издания выдают одну за другой скандальные новости о протестах. Нам нужно быть в струе, иначе просто прогорим.

Что и требовалось доказать: первая сигарета пошла в ход! Я заботливо подвигаю пепельницу в форме слоника (лично привез ей из отпуска в Индии год назад).

– Ты совсем еще щенок… Не смыслишь, что творишь…

Тётка известна пристрастием к острому словцу всей печатной индустрии страны, я привык, но в этот раз прозвучало обидно. Даже не знаю, что сказать в ответ. Дерзость в совокупности с грацией и манерностью придает этой женщине некий шарм. Столкнувшись с ней однажды, уже никогда не забудешь.

Эмилия откидывается на спинку глубокого кресла и устало выдыхает густой серый дым мне в лицо.

– Ты знаешь, сколько убогих умишком смельчаков, начитавшись этой твоей «правильной правды», возьмут в руки дымовые шашки и пойдут на площадь бороться за чёрт знает что?

Не узнаю этот тон. Из самой заурядной грымзы, в образе которой она всем представляется, Эмилия вдруг превратилась в запуганного хомячка. Неужели она всё это серьезно говорит? Столько лет крутиться в печатном издательстве, возглавлять ведущий журнал и вдруг в самый ключевой момент, когда бизнес на подъеме, думать о подобной ерунде?

– Это старческий маразм начинает у тебя проявляться? Не понимаю… Уважаемый главный редактор, приди в себя! Иначе… Иначе, я буду вынужден сообщить собственникам, что твои личные убеждения мешают работе. Какая разница, что и кто возьмет? Нас будут читать! Мы будем продаваться! Это и есть наша работа! Если ты вдруг забыла – мы пишем то, что можно продать.

Она не сводит с меня осуждающий взгляд, тушит вторую сигарету.

– Я прочитала твою писанину ещё вчера, ― спокойно говорит Эмилия. Она достает из ящика стола стопку потертых блокнотов и по одному бросает их мне под руки. ― Вот! Я принесла это тебе. ― Верчу в руках странные книги, исподлобья поглядывая на грымзу. ― Ты же профессионал своего дела, журналист, публицист… ― цедит каждое слово, словно и не собирается бороться с моими возражениями. ― Это тебе домашнее задание на завтра. Прочти. Подумай о том, что здесь написано. Примерь, так сказать, на себя. Утром поговорим. Либо… отправишь мне на почту новую статью.

Сам не знаю, почему соглашаюсь. Возможно, просто разбирает интерес, что это мне подсунула старуха. А может дело в том, что я сбит с толку каплей человечности присущей смертным, что наконец-то разглядел в этой ведьме. На минуту мне показалось, что я держу в руках что-то очень личное для неё. В любом случае сегодня её взяла.

Этим вечером, вместо ужина под новый фильм на любимом канале я провел над книгами. В каше несвязной писанины, мог разобраться только сумасшедший, но я настолько был поглощен историей, и попытками сложить отрывки сюжета в единое целое, что не заметил, как начался новый день. Без завтрака и кофе, не обмолвившись с супругой и словом (только послушал новости в утреннем выпуске) я поехал в офис. Свою статью с согласования забрал, а пилатес для беременных оказался довольно читаемой колонкой.

Если долго смотреть на море можно увидеть цвет его настроения. Мало кто задумывается, что у моря тоже может быть настроение, но я замечаю его перемены. Когда море грустит цвет воды бирюзовый, если злится – зеленый, а блаженно спокойная вода всегда голубая. Я люблю море любое. Неважно, какое настроение и цвет воды.

Если море грустит, я грущу вместе с ним. Когда злится, разбрызгивая волны, так, что капельки плещут прямо в лицо, я с удовольствием принимаю каждую из них, моя кожа жадно впитывает соленую воду. Иногда, кажется, что мы единое целое, а в другой раз я даже перенимаю настроение моря на себя. Мама говорит, что мои серые глаза меняют цвет, когда я смотрю на море. Возможно так оно и есть, всегда хотела увидеть, как это происходит.

В нашем скучном городке, море – единственная достопримечательность. Я не раз слышала, как гости ресторана, в основном военные, расхваливают это Богом забытое место, мол такой редкости нигде и не найти, чтобы море и лес в одном малюсеньком городишке вписались. Мне до леса мало дела есть, в отличие от Примуса. Он в лесу чувствует себя лучше, чем дома.

Меня восхищает, как Прим ориентируется в растениях. Странное, конечно, пристрастие для парня шестнадцати лет – изучение диких растений, их целительных свойств и прочей ботанической ерунды, но я нахожу эту странность в нём забавной. Прим умудряется в считанные минуты найти красивую поляну или огромное старинное дерево в лесу, где можно устроить посиделки, когда мы прячемся от всех. Я же наоборот – стоит зайти в чащу и всё, можно считать пропала.

Помню, в детстве мы с мамой ходили собирать лаванду в лес. То лавандовое поле мне часто снится по ночам. Я смотрела вдаль, где цвету космоса не было ни конца, ни края. Поле казалось целым миром, огромным, в жизни не обойти. Мама резала траву в корзину, а я так увлеклась красотой фиолетовых цветочков, что и сама не поняла, как зашла в самую глубь. Я была совсем маленькая, но до сих пор помню восторг от красоты вокруг, он перехватывал дыхание и возносил мою душу над землей. Полевые цветы росли густо и доставали мне не меньше как до пояса. Я всё бежала и бежала, представляя себя феей цветов, которая облетает своё королевство, как вдруг поняла: мама больше не поет. Песня мамы затихла.

В лесу мама всегда пела, чтобы я слышала её голос и не боялась потеряться. В тот момент, восторг от окружающей красоты фиолетового поля и мечты о королевстве фей сменились жутким страхом. Я стояла одна посреди высоких фиолетовых трав, что струились волнами от потоков ветра. От волнения сердце вырывалось из груди. Страх душил сильнее средневековой виселицы с её замысловатой петлёй. Спустя несколько минут, преодолев удушье, я бежала через поле со всех ног и кричала во все горло, только бы мама меня нашла, только бы мама меня услышала. Дальше всё как в тумане. Возможно, дело в том, что я была маленькой – память ведь не может вмещать столько воспоминаний, – или в ужасе, что я тогда испытала, вот память и отказывается показать те события. Всё, что я помню – мама дома прикладывает компресс к моим маленьким, изрезанным травой, сбитым коленям.

После случая в поле я молчала два дня. Не проронила ни слова. С тех пор один только вид леса вызывает у меня ужас. Честно говоря, довольно-таки нелегко ненавидеть лес, когда видишь его из окна спальни. Много лет я не заходила дальше двух старых елей, что встречают лесных гостей на входе, но два года назад Прим уговорил меня пойти в чащу. Я долго упиралась и категорически отказывалась от прогулки среди сырых сосен, но Прим применил самое мощное оружие против меня – стал жестко подшучивать над моей трусостью. Я не могла стерпеть насмешек, да и что вообще это значит: неужели я действительно трусиха?