«Immortality»

Immortality

Ирма Грушевицкая (Irmania)

Soundtrack - Immortality by Céline Dion

Сначала был толчок - лёгкий, едва заметный. Будто меня коснулась крылом бабочка. А после удивлённый голос произнёс:

- Твою мать, что это?

Человек выглядел настолько опешившим, что я невольно прыснула. Вероятно, секунду назад он почувствовал, что налетел на бетонный столб, и теперь таращился в темноту в тщетной попытке его разглядеть.

Перед ним лежал безлюдный проулок, ведущий к одной из оживлённых улиц Порт-Анджелеса. Ни столбов, ни привычных для города больших мусорных баков. Пусто. Однако на что-то же он налетел!

Услышав мой смех, человек попятился. Я чувствовала исходящий от него запах алкоголя. Похож на завсегдатая баров, которых на этой улице всегда в достатке.

- Кто здесь?

Его тело напряглось. По старой привычке, наработанной годами, мужчина сжал кулаки, принимая оборонительную позу. «Выпить и вмазать». Могут пройти годы, десятилетия, даже века, но всегда найдутся любители проводить вечера подобным образом.

Не знаю, зачем я это сделала. Может, захотелось развлечься. Может, из приступа человеколюбия предприняла попытку отсрочить его смерть от цирроза печени лет так на пять.

Приблизившись вплотную, я выдохнула в лицо:

- Это я-яяя. Смерть твоя-яяя.

Я знала, что он почувствует моё холодное дыхание. На то и был расчёт. На секунду показалось, что я перестаралась, и в желании спасти пьянчужку от преждевременной смерти неосторожно её приблизила. Человек мгновенно побелел, отшатнулся и в ужасе схватился за сердце. Он не дышал и лишь неслышно хватал ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Через мгновение из его горла вырвался девчоночий визг и, развернувшись, мужик задал такого стрекача, что я снова расхохоталась. Визг поднялся на тональность выше.

Человек бежал по проулку, держась за сердце, и визжал, как поросёнок.  А я смеялась ему в спину, зная, что всё это время он меня слышит. Да, дружок, теперь ты знаешь, на что похожа белая горячка.

Тоску и грусть, что накатывали всякий раз, когда я оказывалась в родных местах, как рукой сняло. Я ещё раз посмотрела в след убегавшему, а затем развернулась и спокойно направилась в сторону освещённой улицы, не забыв напомнить себе, что надо быть осторожной: почти столетие практики пользования даром невидимости, а я до сих пор позволяю себе налетать на прохожих.

Что заставляло меня каждый раз возвращаться? Почему по прошествии стольких лет я не перестаю называть эти места домом? Что за глупый мазохизм стремиться туда, где уже давно ничего не осталось. Ничего и никого.

Но всякий раз желание возникало внезапно. Крупица сознания цеплялась за что-то знакомое – образ, звук, что угодно, – и, бросив всё, что на тот момент составляло мою жизнь, я летела сюда. Сколько раз я обещала себе не делать этого? Сколько раз уговаривала, что этот уж точно будет последним; что хватит глупо и бездумно поддаваться эмоциям. Можно подумать, у меня ещё остались эмоции.

Но всегда, когда накатывали воспоминания, мои нервы натягивались до состояния струны на идеально настроенной гитаре. Можно подумать, у меня ещё остались нервы.

Я появлялась в этом всегда хмуром краю, и сердце начинало предательски биться в ожидании. Что ещё немного, и возможно я увижу…

Можно подумать, у меня ещё осталось сердце.

Вот и сейчас я шла по освещённым улицам хорошо знакомого города. Шла чётко по направлению к западной окраине, чтобы при первом же появлении деревьев покинуть гладкую асфальтовую дорогу и, зайдя в лес, отбросить привычную для человека размеренность и побежать.

Только здесь, в этих вековых лесах среди деревьев, заросших по самые макушки мхом, горных хребтах с соснами, цепляющимися артритными корнями за скалы, холодных, не тронутых тиной и ряской озёрах, я снова чувствовала себя юной. Восемнадцатилетней.

Внешне я такой и была – красивая девушка, с хрупкой фигурой и гривой каштановых волос. Но вряд ли кто из моих прежних знакомых узнал бы меня сейчас: грациозность сменила нескладность, изящность – неуклюжесть. Мои тёмно-карие глаза будто выцвели на солнце и приобрели необычный янтарный блеск. Не осталось никого, кто знал меня прежде. Те, кто знал меня прежде, давно забыты, похоронены в земле и памяти людской.

Человеческая память - странная штука. Она избирательна, неправдива. Она изворотлива словно уж. Заползая в самые дальние, покрытые паутиной уголки сознания, она сворачивается клубочком и долго дремлет, чтобы в совершенно неожиданный момент, вылезти и предъявить себя свету: «А помните…». Но, вряд ли кто из живущих помнит давнюю историю о таинственном исчезновении дочери шерифа из маленького городка на северо-западной оконечности Олимпийского полуострова. Об этом перестали говорить через год после случившегося. Когда же умер последний из тех, кто знал пропавшую девушку, упоминания о ней остались разве что на страницах пожелтевших от времени газет, хранящихся в местной библиотеке. Ну, или в Интернете. Хотя, вряд ли кому придёт в голову набрать в поисковике её имя.

Но, несмотря на это, я знала, что кое-кто из живущих на этой земле всё ещё помнит о ней. Вернее, мне бы хотелось надеяться, что помнит. Вернее, мне бы хотелось надеяться, что они всё ещё есть – те, кто помнит. Потому что всё это время исчезнувшая дочь шерифа Свона помнила о них.

- Со мной больно не будет. Всё пройдёт быстро.

Ох, Лоран, Лоран. Что заставило тебя передумать и не закончить начатое? Почему ты не убил меня? Почему оставил умирать на той самой поляне?

Я помню твоё лицо сквозь красную пелену уже начинающей раздирать меня боли.

- Это всё, что я могу сделать для тебя, девочка.

В твоих налитых кровью – моей кровью! - глазах промелькнуло сожаление. Ты исчез, а я осталась лежать, отравленная ядом. Ты оставил во мне столько крови, сколько было нужно, чтобы не умереть. Зачем ты остановился? Как ты смог остановиться? Теперь я знаю, что сделать это практически невозможно. Это настолько редкое качество – умение остановиться, обуздать свою жажду, свою природу. Я была для тебя лакомым кусочком пирога, которым ты не захотел делиться. Что ты сказал Виктории? Сказал ли вообще, что ослушался её и убил меня сам?

Как много вопросов и ни одного ответа.

Позже мне захотелось спросить тебя об этом. И я нашла тебя, и уже было протянула руку, чтобы дотронуться, но в последний момент передумала. Ты чувствовал моё присутствие.  Все мы чувствуем, когда кто-либо из нам подобных находится поблизости. Твои глаза, различающие малейшие колебания в воздухе, не могли меня заметить. Я стояла всего в одном шаге, видела каждую черточку твоего идеального лица - выжидающего, с ощеренными клыками, - и улыбалась. Я могла бы в ту же секунду убить тебя; ты был беспомощен, как бывали беспомощны все твои жертвы в момент, когда ты находил их. Как была беспомощна я. Воспоминание о последней мысли, посетившей меня перед тем, как острые когти разорвали моё горло, щемящим чувством сожаления всплыли в памяти. О чём подумал бы ты? Какова была бы твоя последняя мысль? Уж, наверняка, не обо мне: ты ведь даже не знал, выжила ли я. Никто не знал.

Самый прекрасный в мире луг, куда я пришла за воспоминаниями, стал жертвенным алтарём. Моей усыпальницей под открытым небом, где тело ломалось от огня, пожирающего внутренности. Я перекатывалась со спины на живот и обратно, помечая его болью. После я не раз возвращалась сюда, но, как бы мне ни хотелось обратного, теперь я видела здесь исключительно свою могилу.

Я не знала, как всё должно закончиться. Не знала, как долго продлится моя агония. Но в момент, когда я окончательно смирилась с болью, она неожиданно начала отступать.

Огонь покидал меня постепенно, по клеточке высвобождая от себя холодеющее тело. А потом случилось то, что я меньше всего ожидала – на меня обрушился мир. Я перепугалась – до того неожиданно и все сразу обострились мои чувства. Уши улавливали малейшие шорохи. Глаза различали крупинки пыли, дрожащие в воздухе. Нос чувствовал запах земли и травы, смешанный с чем-то сладким и тягучим. Это был не растительный запах, волшебный, притягательный. Позже я поняла, что это была моя собственная кровь. Но тогда её запах начал пробуждать чувство невыносимой жажды, такое же болезненное, как и огонь, ранее раздирающий грудь.

Услышав недалеко мелодичный перезвон ручья, я вскочила с земли и через мгновение оказалась у него. В голове ещё не отложилось, с какой скоростью я это сделала. Зачерпнув перепачканными ладонями воду, я сделала большой глоток и…

Возникло ощущение, что в рот попало нечто гнилостное, разлагающееся. Меня вырвало. Сделав ещё несколько попыток напиться, я обессилено упала на землю и затряслась в бесслёзных рыданиях.

Осознание того, во что я превратилась, пришло быстро. Я знала, чем именно смогу потушить пожар в горле, и изо всех сил сопротивлялась этому знанию. Во мне восставала человечность. Я долго лежала, раздираемая изнутри и жаждой, и болью, и разумом. Наконец, инстинкт выживания взял верх и погнал меня вглубь леса, где я и нашла свою первую жертву.

Чужая кровь постепенно смывала то, что делало меня личностью. Я превратилась в хищника, заботящегося лишь о том, чтобы выжить.

Последним усилием своего человеческого разума, я загнала себя высоко в горы, где оставалась до тех пор, пока не обуздала жажду. О, сделать это было очень трудно. Я убивала бездумно, как только чуяла запах приближающегося живого существа.