«Надежда (Сергеевна)»

Галина Романова

НАДЕЖДА

Вместо пролога

«Ввиду особого статуса планеты Земля Изначальная, именуемой в дальнейшем „Земля“ Союза Двадцати Миров постановляется следующее:

Подпункт 1. Поскольку генофонд Земли является уникальным и в определенной мере общим для более чем 60 % гуманоидного населения Галактики, а также ввиду особого статуса Земли (см. п. 1,2,3 и п. 4/1 настоящей Декларации) постановляется присвоить виду homo sapiens vulgaris статус особо охраняемого вида.

Подпункт 2. Объявить генофонд Земли и вида homo sapiens vulgaris особой ценностью планету Земля и полностью запретить представителям этого вида покидать пределы Солнечной Системы без официального разрешения, исключив эмиграцию.

Подпункт 3. Отдельным подпунктом (см. указы „О статусе чистой крови“ и „О сохранении биологического разнообразия“) объявить женщин вида homo sapiens vulgaris особо охраняемым ресурсом повышенной ценности и установить уголовную ответственность за любые попытки вывезти женщин вида homo sapiens за пределы Солнечной Системы (см. „Уложение о наказаниях за незаконную предпринимательскую деятельность, контрабанду и торговлю наркотиками“)».

Она ловко увернулась от распахнутых рук. Петрович, как всегда, был в приподнятом настроении, хотя до конца рабочего дня оставалось еще почти три часа. Обычно он редко «принимал на грудь» так рано, и его никогда не видели на рабочем месте, не вяжущим лыка — в цеху за этим следили строго, даже строже, чем сама Надежда. Она порой сквозь пальцы смотрела на выпивающих подчиненных, поскольку лучше высшего руководства знала их способности и возможности. Тот же Петрович — мастер на все руки, на него чуть ли не молились на всем заводе. И то, что время от времени он позволял себе лишнего… ну, бывало. Но ведь не часто. Даже не раз в месяц.

Но вот сегодня…

— Надюха, ты чего? — слегка оторопел мастер.

Она холодно взглянула на него, подбирая слова. И это молчание — и невысказанные речи — отрезвили мужика больше, чем ушат холодной воды.

— Ты это… Надюха… Надежда Сергевна, — внезапно вспомнил он. — Ты чего? Случилось чего, а?

Она задохнулась. Случилось. Действительно случилось, только вот ее подчиненным и коллегам знать было не обязательно.

— Все в порядке, — заставила себя сказать. — Как там монтаж в котельной?

— Да продвигается.

— А с материалами что?

— Все есть, Надежда Сергевна. Ты не серчай, а? Просто ну… сын сейчас звонил — внук у меня родился. После трех внучек первый внук, представляешь?

Она покивала, чувствуя одновременно дежурную, «женскую» радость от того, что на земле продолжают рождаться дети, и горечь. Пролепетала что-то похожее на: «Это замечательно! Поздравляю!» — и стиснула зубы, пережидая поток слов от новоиспеченного деда. У самого Петровича было трое детей — старший сын где-то болтался, не собираясь жениться, несмотря на возраст, дочка подарила ему двух внучек и на этом успокоилась, и вот младший сын после первой девочки обеспечил «продолжателя фамилии».

— Ну, как после такого не выпить? — сокрушенно улыбаясь, развел руками Петрович. — Но только ты, Надежда Сергевна, знай — я до конца рабочего дня ни-ни! Сейчас немного продышусь и за дело. А потом проставлюсь, после работы, само собой!

— Ты поосторожней там, — стараясь быть строгой, сказала Надежда. — Не лезь. Вон, пусть Николай сегодня постарается. А то он только баклуши бить горазд…

— Да что твой Николай понимает! Молодые они, — отмахнулся Петрович. — Им бы только деньгу зашибить. Работают тяп-ляп, кое-как, а сами хотят золотые горы получать. И на сторону поглядывают — где платят больше. А мы с тобой, Надежда Сергевна, жизнь прожили, понимаем…

Женщина прикусила губу. Что-то такое отразилось на ее лице, отчего Петрович вдруг смутился, сообразив, что ляпнул что-то не то.

— Ты это… ну… молодая, конечно, Надюха, — опять перешел он на фамильярный тон. — И выглядишь хорошо, и в самом соку… А сегодня вообще красавица — во! — оттопырил большой палец. — Эх, был бы я помоложе и не женатый, приударил бы за тобой, вот ей-богу, приударил!

Надежда покивала, попробовав отшутиться — мол, все вы только обещаете. С коллективом она старалась держаться ровно — с одной стороны, все-таки своя, чуть ли не с училища здесь работает, несмотря на заочное высшее экономическое образование, а с другой — женщина и какое-никакое, а начальство. Распределение работ, сдача-приемка, всякие там комиссии-проверки и начисление зарплат и премий — все через ее руки проходит. Выше ее только начальник цеха, но сидит на своем месте крепко, его только с конторой отсюда и сдвинешь.

Настроение, тем не менее, испортилось — слишком много радости исходило от Петровича. Радости и за долгожданного внука, и просто так, за весь мир. Вот ведь человек! Практически пенсионер, в два раза ее старше, а умеет радоваться жизни. А она…

— Надежда Сергевна, да ты чего такая вялая? Случилось, что ль, чего? Опять наш Козлов дурит? Ну, так наплюй. Козлов — он козел и есть, — Петрович нутром почуял ее настроение. Еще бы ему не чувствовать — дома он жил практически в женском коллективе!

— Да все у меня нормально, — отмахнулась Надежда. — Просто… день рождения у меня сегодня, — помявшись, призналась она.

— Ой! — грубоватое лицо мастера пошло складками и морщинами. — Точно! Сегодня же тринадцатое! А я совсем забыл! И сколько тебе стукнуло?

В этом весь Петрович — где-то умелый и даже чуткий, особенно когда дело касалось работы, а где-то чурбан чурбаном. У женщин не принято спрашивать о возрасте, каковы бы женщины ни были! Но отшучиваться и кокетливо возражать: «Восемнадцать с половиной!» — Надежда не стала. Не то у нее было настроение с утра.

— Тридцать.

— Ух… круглая, выходит, дата? Это… ну… проставиться бы надо, Надежда Сергевна?

— Проставлюсь, — кивнула она. — Само собой.

— Ты да я, да мы с тобой, — Петрович опять попытался ее приобнять, — у меня внук, у тебя юбилей… Сегодня, а? Чего долго откладывать? Практикантку позовем, учетчицу… ну, Николай и Авдеич сами припрутся, куда же без них! Еще Никоненко и Ромаха… Посидим, отметим?

— Посидим, — кивнула она. — Отметим. А сейчас…

Голос ее чуть дрогнул, и Петрович мигом стряхнул с себя и браваду и фамильярность:

— Понял! Пошел работать! — и уже у самых дверей обернулся и снова одобрительно вскинул большой палец: — А все-таки шикарно выглядишь, Надежда Сергевна!

Домой Надежда шла в подавленном настроении.

Петрович за три часа ухитрился раззвонить всему цеху, что у мастера юбилей, так что к концу рабочего дня — всего за три с половиной часа — ее поздравили по разику практически все. Даже начальник цеха, Козлов, и тот пожал руку и что-то промямлил по поводу того, что «ты — прямо наша Надежда, цветешь и пахнешь!» В обеденный перерыв ей пришлось ненадолго отлучиться, чтобы добраться до ближайшего минимаркета и срочно подкупить вина и закусок — той сумки с продуктами, которую она было принесла с утра, теперь казалось недостаточно. Выставил на стол свою лепту и счастливый Петрович — две бутылки водки и две банки домашних солений. Виновникам торжества вручили по конвертику, а Надежде — еще и букет гвоздик, явно купленных в том же минимаркете.

И все-таки настроение у Надежды было плохое, и, когда она в числе последних вышла с проходной — пришлось задержаться, убирая со стола грязную посуду — ей не хотелось ни с кем разговаривать. На остановке ждали автобуса несколько рабочих, среди них были одно-два знакомых лица, но женщине не хотелось к ним присоединяться. Сунув букет в опустевшую сумку так, что торчали только головки гвоздик, она не спеша пошла по обочине дороги. Завод находился на некотором отдалении от жилых домов, сразу за забором начинались дачные участки, и три остановки она собиралась пройти в совершенном одиночестве. А чего бояться? Район у них тихий, маньяков не водится. Кроме того, на женщин с такой походкой, как у нее, редко нападают — слишком она у нее быстрая.

Домой не хотелось. Вечерами — особенно осенними — ей часто не хотелось идти домой. Пока еще был октябрь, завтра Покров, и пока еще была золотая осень. В начинающихся сумерках пламенели клены и березы, через забор дачного кооператива в одном месте перевалилась целая борода дикого винограда — разлапистые листья пламенели насыщенным багрянцем, но многие яблони и груши начали облетать, и тут и там уже виднелись голые ветки с одинокими мелкими плодами.

Надежда не любила осень, еще со школы, когда их в обязательном порядке заставляли учить знаменитое «Унылая пора, очей очарованье…» А эта осень, тридцатая в ее жизни, обещала стать самой печальной. Первой в череде печальных унылых лет.

Полгода назад внезапно и скоропостижно умерла ее мама. Она и раньше замечала за собой «что-то не так», но крепилась ради дочери. А когда, наконец, прихватило так, что пришлось вызывать «Скорую», стало поздно. Рак яичников в последней стадии. Два месяца медленного умирания — и Надежда осталась одна.