«Королева воздушного замка [СИ]»

Давай же, спроси, отчего эти слова звучат сейчас, молила она, глядя в широкую спину, на взъерошенную светлую гриву, в которой виделась уже седина. Или обернись. А лучше — открой, открой поскорее дверь; твой сын, твоя дочь ждут отца.

— Есть! — очередной ключ повернулся в скважине, и дверь в детскую открылась.

Внутри не горела ни одна свеча; сразу за порогом начиналась густая, почти осязаемая тьма, в которую страшно шагнуть — вдруг под слоем черноты скрывается бездонная пропасть?..

— Альбранд! Это я! Не бойся, выходи, и выводи сестру! Он такой смышлёный мальчик. Понял, что лучше не лезть в драку, и спрятался.

Кродор, продолжая говорить, двинулся к мутно белеющему пятну колыбели, и Шантия шла рядом, с наслаждением вдыхая холодный воздух с привкусом железа.

А потом под тяжёлым сапогом людского вождя хрустнули, ломаясь, тонкие пальцы.

Лицо варвара стало белее лунного диска, белее полотна, которым укрывали его спящую дочь; отшатнувшись в коридор, он ухватил первый попавшийся факел, и по детской хаотичными пятнами заметались всплески света. Пятно — кровь на полу, пятно — лежащий на спине Альбранд, на чьи пальцы он наступил в царящем сумраке, пятно — Мернис со сложенными на груди ручонками и перерезанным горлом.

— Не бойся. Они не мучились: я подарила им быструю смерть.

Ещё не веря, Кродор медленно обернулся — и Шантия расхохоталась, столько забавным и жалким сейчас выглядело лицо мучителя. Верно, может, говорили служанки — мужчинам несвойственно плакать? Просто однажды боли в них становится слишком много; удел таких — безумие. В щёки, в голову бросился жар.

— Почему ты…

— Я сказала тебе, что уложила их спать — и не солгала.

Потрескивал огонь; от факела ли? Или, может, то прорастает сквозь кожу, раздирая кости и жилы, прекрасный, благородный огонь, оплетает каждую черту, обращая в своё подобие.

Пусть глупая девочка горит.

— Не смотри так на раны: они были уже мертвы, когда я отрезала куски плоти. У нас ведь не хватает еды, не правда ли?.. Думаю, тебе понравился пирог.

Швырнув факел, дракон с бешеным рёвом бросился к ней и занёс остро заточенный клинок, но Шантия отшатнулась — и лезвие вошло в дверной косяк. Ах, как забавно! Неужто он и в самом деле думает, что можно зарубить пламя?

— Я убью тебя!

Как свойственно зверям, он смотрел прямо в глаза. Бывшая наложница не опустила голову, не склонилась: нет уж, пусть он признаёт поражение. И как прежде выходило, что золотой казался ей цветом солнца, цветом тепла? Отныне и впредь — это цвет огня, обращающий в пепел всё, к чему удаётся прикоснуться.

— Будешь бегать? Тебя всё равно прикончат. Я, мой брат — неважно. Или думаешь, ты всех нас перебьёшь, шлюха?.. Такие, как ты, могут убивать лишь детей.

Шантия пожала плечами, наблюдая за тем, как он силится извлечь застрявший меч:

— Шлюха? О нет. Помнишь тот белый шёлк?

— Ты спятила! — ещё пара мгновений, всего пара, так ничтожно мало, но тем больше в них сладости — той самой, которой прежде так недоставало в жизни. Шантия Аль-Харрен прильнула к плечу замершего дракона, и на её губах возникла мечтательная улыбка:

— Я поклялась перед богами посвятить жизнь тебе, тебе одному; что ж, десять лет ждать справедливости — это тоже неплохо, не так ли? Скажи, каково это, мой жених. Скажи, каково это — самому создать демона?..

Крупные чёрные зрачки казались бездонными колодцами, окаймлёнными по краю золотым кольцом огня; потрескивало пламя — горел полог колыбели, горела детская, ставшая могилой. Кродор выдернул своё оружие и развернулся, норовя отшвырнуть убийцу своих детей на пол. Он всё ещё ждёт бегства?! Шантия закрыла глаза: нет, нет боли, и только чудится, что языки пламени лижут подол платья, и подалась вперёд, прошептав людскому вождю:

— Каково это — быть иссушенным до дна?

А после меч пронзил её насквозь, и она опустилась на ложе из огня, как прежде, храня блаженную улыбку. Горели волосы, въедалась в расползающуюся кожу ткань платья, но Шантия Аль-Харрен улыбалась, как и прежде.

Объятия смерти теплее любовных объятий дракона.

Я верила: нет ничего страшнее, чем умереть зимой. Но оказалось, в том нет ничего дурного, ведь можно увидеть больше, чем за тот жалкий день, что отведён прочим незримым духам.

Я видела, как догорает воздушный замок моего дракона, и сердце пело, преисполненное торжества; его вывозили в клетке и ошейнике, подобно дикому зверю, и ветром я затерялась в его волосах. Я видела, как горит его земля, как безумие охватывает всякого, кто стоял за его плечами — и смеялась, а потомки великанов мнили, будто слышат раскаты грома.

На последний день я вышла к морю, где расступались тающие льды.

Будто не было вовсе всех этих лет: как прежде, встали передо мной знакомые очертания островов, и трепещущие на ветру красные ленты на каменных ветвях. Пожалуй, стоило бы снять одну из них — я вернулась, я здесь, я дома! Я закрыла глаза: где же вы, духи моря, где же? Разве не видите вы, что стоит спеть новую песню — песню моего возвращения?

Воды молчали; я танцевала на волнах, вскидывая голову к небесам, и с шипением съёживалась вода, будто моё прикосновение обжигало, и тянулся, тянулся вслед за волосами и одеждами огненный шлейф.

Джиантаранрир, Незрячая Богиня, даровала своим детям моря, океаны и реки; но также она оставила нам пламя.

Не моя вина, что во мне оказалось меньше воды, чем огня.