«Исповедь колдуна [СИ]»

Весело насвистывая что-то себе под нос, Кристоф бежал по тропе. Сквозь ветви деревьев пробивались солнечные лучи, и всё кругом тонуло в зелёно-золотом ореоле. Этот яркий, по-летнему свежий блеск заставлял расслабиться, не думать о том, что могут устроить родители, когда узнают, куда именно собрались наведаться их чада.

Но чем дальше они заходили в лес, тем страшнее становилось. Ринмир, убеждавший себя в том, что не боится каких-то там колдунов и будет драться, как какой-нибудь великий герой из старых сказок, волей-неволей ёжился. Кристоф, кажется, тоже потерял прежнюю уверенность: по крайней мере, его песенка без слов теперь звучала в разы громче, будто он пытался подбодрить себя и лучшего друга. Они бы давно повернули назад, чтобы не видеть, как всё плотнее переплетаются ветви деревьев, не пропуская солнечный свет, как становится заброшенной и мрачной ведущая прочь от деревни тропа. Но повернуть сейчас назад означало бы показать Мэрайе собственную трусость, а уж она-то своего не упустит — будет над ними хихикать всю оставшуюся жизнь. И будет права: какие же они мужчины, если дали слово и не могут его сдержать?!

Впереди показался невысокий покосившийся забор, который, верно, давно бы уже рухнул, если бы не подпиравший его ствол старого дуба. Слышался тихий шум текущей воды — совсем недалеко раскинулась река. Этот вроде бы привычный звук сейчас пугал, как если бы это было кряхтение и рык какого-нибудь неведомого чудовища.

Вот, значит, где живёт колдун! Ринмир протянул руку и принялся ощупывать ствол дуба. К забору он отчего-то боялся прикоснуться — то ли из страха обвалить ветхие доски, то ли из нежелания касаться чего-то столь мрачного и пугающего. Раньше мальчик чувствовал себя так лишь однажды, когда так же на спор просидел весь вечер на деревенском погосте. Но и тогда почему-то не было ощущения, что где-то рядом бродит нечто непонятное, могущественное и оттого страшное.

— Может, не будем в хижину-то заходить? — дрожащим голосом пробормотал Кристоф, который поминутно вздрагивал то ли от прохлады, то ли от страха. Видя недоумение Ринмира, мальчишка добавил:

— Ну, мы же уже сделали то же, что и Мэрайя, до ограды дошли, и всё такое… Может, не надо нам быть храбрее, чем она, достаточно такими же быть?

Ах, как охотно Ринмир бы тогда согласился! Но что-то подсказывало ему: они не должны отступать. Особенно — он сам. Словно что-то важное скрывалось в той старой хижине, важное именно для него. Кристоф мог бы и уйти, если ему так страшно, но он не имел права повернуть назад. Будто бы то самое могущественное существо взяло его за руку и привело именно сюда, к этой ветхой ограде. А то, что Кристоф оказался рядом — глупая случайность, не более того.

— Мы же слово дали. Что, так и вернёмся с позором? Наобещали, а потом не выполнили.

Неровные зубы Кристофа стукались друг о друга: кажется, мальчишка вообще не думал о каких-то там обещаниях и прочей ерунде. Ему всегда было легко ляпнуть что-то не то, а вот отвечать за свои слова он пока не научился. Но сейчас это отчего-то делалось таким вторичным… Кристофу хотелось уйти, в то время как Ринмира манил к себе этот окутанный лесным туманом дом, спрятавшийся от солнечного и лунного света в тени древних деревьев. Что-то звало его — и он сейчас уйти.

— Я пойду, а ты как хочешь, — решительно проговорил рыжеволосый мальчишка, пробираясь во двор хижины через давно обрушившуюся калитку. Кристоф, пару мгновений потоптавшись на месте, всё же побрёл следом, бормоча что-то в духе: «Нельзя бросать друзей в беде».

Чувство опасности притуплялось. Ринмир уже и не мог понять, отчего его другу так страшно. Его самого в этом месте отчего-то окутывало спокойствие и уверенность в том, что ничего дурного не произойдёт. Нужно лишь не отторгать от себя ту силу, что окружает лесную хижину, не бояться, а идти сквозь неё, как будто пробираясь сквозь толщу прохладной воды.

— Нет, не могу! Я в деревню пошёл! Всё равно мы уже храбрее — мы во двор зашли! — бросил Кристоф, поворачивая назад и в ужасе глядя на лучшего друга. Ринмир же шёл, не боясь и не испытывая детского желания заплакать. Так было надо, так было правильно.

У дверей хижины он на мгновение всё же остановился, прислушиваясь и силясь понять, дома ли страшный колдун или же отлучился куда-нибудь по своим колдовским делам. Из старого здания, давно не выглядящего жилым, не доносилось ни звука, и тогда Ринмир смело потянул дверь на себя.

Внутри здание оказалось намного более необычным, чем казалось снаружи. Под потолком были развешены гроздья сушённых трав, и в воздухе витал какой-то странный, незнакомый, но почему-то не пугающий аромат. В камине еле-еле тлели угли. На мгновение Ринмиру показалось, что единственная комната хижины пуста, пока он не услышал кашель откуда-то слева. Вскрикнув, он отшатнулся. Сложно было не понять: колдун его заметил. Но неожиданно вместо ругани он услышал старческий спокойный голос:

— Не бойся, дитя. Подойди, раз уж пришёл…

Глава IV: Тёмный дар

Ринмир не мог заставить себя сделать шаг вперёд. Мальчишка просто стоял и смотрел на человека, бревном лежащего на узкой скамье у стены, едва прикрытой каким-то жалким тряпьём. До того он никогда не видел смертельно больных, но то, что старик болен, стало ясно сразу. Его кожу покрывали жуткие язвы, а морщины, казалось, прорезали кожу насквозь. Ринмир попятился — и старик снова закашлялся:

— Пожалуйста, подойди ко мне, дитя. Я ждал тебя.

— Меня? — недоумённо смотрел на больного старца мальчик, прикидывая, не поздно ли ещё убежать куда подальше. — Как вы могли ждать меня, если я вас не знаю?

— Может, и не тебя, — спокойно отозвался старик, в голосе которого отчего-то чувствовалось облегчение и… счастье? — Может, любого, кто сможет мне помочь. Ты же не откажешь в помощи старику?

Ринмир мгновенно очутился меж двух огней. С одной стороны, родители частенько говорили, что колдун, живущий в лесу недалеко от деревни, балуется чёрной магией и подходить к нему нельзя. Тем более — помогать ему. Но с другой стороны, те же родители твердили: нужно уважать старших, особенно — больных и немощных стариков. А сейчас перед ним был колдун. Да, колдун, но он же — больной, умирающий старик.

— Что вам нужно? — тихо спросил Ринмир, сжимая руки в кулаки и снова их разжимая. Что, если старик на самом деле хочет съесть его, как какой-нибудь людоед из сказок?..

— Ничего серьёзного, ты справишься, — старик слабо улыбнулся стянутым в нитку ртом. — Видишь чашу воды, вон там, на столе?

Ринмир покорно посмотрел в указанном направлении и действительно увидел чашу — небольшую, криво вылепленную из обожжённой глины. Наверное, поэтому вода в ней казалась чуть красноватой, будто была разбавлена соком ягод… или кровью. От такой мысли мальчишке снова стало страшно, но чувство, что он не может сейчас уйти, не отпускало его. Вдохнув поглубже, он взял чашу и побрёл к старику. Тот слабо улыбнулся:

— Хорошо. Поставь, будь добр, на пол, рядом со скамьёй.

Ринмир послушно поставил чашу в указанное место и выжидающе посмотрел на старого колдуна, силясь понять смысл этих действий. Старик говорил со всё тем же облегчением, но теперь уже торопливо, поминутно кашляя, словно опаздывая куда-то:

— Дай мне руку, дитя. Помоги встать.

Ринмир протянул старику дрожащую ладонь. Тот обхватил худыми пальцами, походящими на легко гнущиеся лапы паука, запястье мальчика, и неожиданно потянул его на себя. Вроде бы следовало испугаться, закричать, но страха почему-то не было. Всё происходило так, как должно было. Сомнения, страх, желание вновь спрятаться за спиной родителей — всё это уходило.

Глаза стариков, которых знал до того Ринмир, походили своим цветом на выцветшую ткань: блеклые, усталые. С этого же лица на него смотрели тёмные, почти чёрные глаза, пугающе молодые и ясные. Может, у всех колдунов такие странные глаза?

Ринмир не увидел того, что было дальше. Скорее, почувствовал. Почувствовал, как что-то тёмное выбирается прямо из этих глаз, впиваясь в него самого, не давая вырваться и освободиться. Он вскрикнул — и что-то неожиданно отступило, чтобы после вновь потянуться к нему. Робко, почти нежно, как материнская рука, эта темнота коснулась его. Старый колдун тихо засмеялся и с ободряющей улыбкой на губах произнёс несколько коротких слов. Смысла их мальчик не понял: то ли старик говорил на каком-то неведомом языке, то ли это было заклинание. После он обессилено зажмурился, словно отходя ко сну.

Мальчишка стоял неподвижно, глядя на закрывшиеся глаза старца и ожидая, что тот очнётся вновь. Лишь когда за окном уже начало темнеть, Ринмир понял: старый колдун больше не дышит. Почему-то осознание этого не испугало ребёнка. Пришли в голову совсем не детские мысли о том, что надо бы рассказать людям в деревне и поговорить с могильщиком, чтобы обеспечить старцу достойное погребение.

Когда Ринмир вернулся в деревню, родители готовы были одновременно и размазать непослушное чадо по стенке, и расцеловать. Мама плакала, крича, что мальчику более никогда не следует ходить к колдуну, не желающему пользоваться своими силами во благо деревенским жителям. Ринмир успокаивал её, говоря:

— Не бойся, мама! Я к нему точно больше не пойду: он уже умер, хижина теперь пустая.

Мэрайе он принёс ту самую глиняную чашу, которую подносил к скамье, ставшей смертным ложем старого колдуна. Девочка долго ахала и охала, но в конце концов признала за приятелем право отныне и впредь считаться самым храбрым воином в их компании. Лишь на мгновение она заметила:

— Слушай, а что с твоими глазами? По-моему, раньше они были светлее…