«Мама, я мыл полы в ракете!»

Сергей Скурихин

Мама, я мыл полы в ракете!

Ночью рядовому Синицыну приснился кошмар, как будто ему, срочнику-первогодку, их не хватало наяву. Уже прошло полгода, как он попал служить на Байконур, на одну из дальних его площадок, где стоял военный городок. А рядом, на соседней площадке, в небо целился стартовый комплекс, который войсковой части нашего солдатика полагалось обслуживать и охранять.

Первые полгода были для Синицына серыми и длинными, словно полы солдатской шинели. Но сейчас в его армейские будни стали добавляться и цвета иные – это весна пришла в бескрайнюю казахстанскую степь. Повсюду сошёл тонкий смёрзшийся снег и обнажился красноватый песок, который быстро покрыла редкая «зелёнка». К маю же стало жарко так, как дома, откуда прибыл Синицын, случалось лишь редким летом.

Но жара теперь растекалась не только в воздухе, горячо было и по службе. В военном городке всё чаще встречались гражданские, а офицеры по делу и без дела стали гонять своих солдат. Основные подразделения были приказом переведены на усиленный режим несения службы, и все в части – от полковника до последнего новобранца – знали, что готовится запуск ракеты!

Наверное, это обстоятельство и навеяло содержание синицынского сна, пребывая в котором тот метался головой по спрессованной годами подушке. Надо сказать, что на гражданке космические сюжеты, будь то в книгах или в фильмах, Синицыну нравились, но сейчас он бы с большей охотой посмотрел видеоанонс какого-нибудь журнальчика типа «Плейбоя».

А снилось нашему рядовому, что стоит он на самом краю замкнутой кольцеобразной платформы. Под ним, внизу, в центре открывающейся панорамы, раскинулся бугристый мрак – этакий пульсирующий «комок» из чёрных дыр, в котором каждая пыталась разорвать и поглотить другую, и из этого тёмного вневременного НИЧТО расширяющимися к своим концам протуберанцами выходили то ли галактики, то ли целые вселенные. Они закручивались вихрем, ускоряясь, и Синицыну казалось, что он через стекло дверцы смотрит на работающую стиральную машину исполинских размеров, вот только бельё в её барабане состоит не из хлопка или бязи, а из космического вакуума и звёздного вещества!

Что это – Центр Всех Вселенных или Пуп Мироздания – у Синицына не было ни малейшего представления. Это кручение вокруг своей оси колоссальных объёмов материи и пространств находилось за гранью любого человеческого понимания. Но оно гипнотизировало. Оно заставляло испытывать крайние по накалу эмоции: на пике ужаса Синицын испытал безграничный восторг, а на пике восторга ощутил гибельный ужас! Он понял, что является атомом, винтиком, случайно вылетевшим из механизма этой чудовищной карусели, и ему во что бы то ни стало нужно вернуться обратно, нужно встать в строй на положенном и без веских на то оснований покинутом месте!

Страха у Синицына больше не было, точнее этот страх стал для него таким же желанным, как и для экстремала-адреналинщика! Рядовой выпустил одеяло из сжатых кистей и сделал во сне шаг вперёд. А потом он закричал, падая в пустоту морока!..

Проснулся Синицын под утро. Он ещё какое-то время лежал неподвижно, приходя в себя и прислушиваясь к храпку сослуживцев. Когда же он окончательно понял, что это был всего лишь сон и что он не разбудил никого из старослужащих, то наш рядовой расслабленно выдохнул. Так, уставившись в потолок, он и встретил команду дневального: «Подъём!»

Всеобщее возбуждение, охватившее часть перед близким уже стартом, привело к тому, что солдаты, в основном первогодки, все как один принялись строчить письма домой. Офицеры на этот массовый эпистолярный приступ реагировали иронически: «Что, боец, пишешь маме, как полы в ракете мыл?» – частенько подкалывал кто-нибудь из отцов-командиров. Почему-то в офицерской среде эта шутка, адресованная солдатам, была очень популярна, видимо, они находили её остроумной. Но Синицын на подобное не обижался. Во-первых – не положено, а во-вторых – в последнее время его чувство юмора и само слегка притупилось, будто бы подзачерствело.

Он с трудом накропал полторы страницы, в которых не столько рассказал о себе и своей службе, сколько расспросил родных об их житье-бытье. Лишь в конце, в последней строчке перед подписью, Синицын коротко добавил: «Готовимся к пуску». Этот довесок придал письму солидности, несмотря на всё ещё по-детски размашистый почерк автора. Перечитав послание домой ещё раз, Синицын удовлетворённо кивнул, подавил желание нарисовать маленькую ракету после «к пуску» и сложил листок в уже надписанный конверт. И как только он это сделал, раздалась команда на построение – их опять выгоняли на очередную уборку территории…

Весь военный городок был вытянут вдоль одной улицы: с одной её стороны шли казармы групп и штабное здание, а с другой – пожарка, солдатская и офицерская столовые, клуб и медсанчасть. На этот раз синицынское отделение бросили на «наведение марафета» возле штаба. Старшина обозначил фронт работ, распределил солдат по зонам ответственности и увёл остатки подразделения на другой участок. Но не успел Синицын сделать и маха метлой, как прямо на него из здания штаба вышел носатый подполковник:

– Боец, МИК на сорок второй знаешь?

– Так точно, товарищ подполковник!

– Давай туда! Спросишь у дежурного, как найти Веселова. Передашь ему вот этот пакет. Выполняй!

Кто же в части не знал про МИК – монтажно-испытательный корпус, который находился в полукилометре от военного городка? Это был огромный капитальный ангар высотой с десятиэтажный дом и площадью больше, чем футбольное поле. Ангар был сердцевиной всего комплекса, его, словно котлету в тесте, охватывал пристрой из технических и административных помещений.

Синицын вышел из штаба, пересёк автомобильную дорогу, разделявшую две площадки, и запылил по степи к громаде, которая отличалась от зданий его части и размерами, и новизной. Там он зашёл вовнутрь и у солдата на вахте, такого же первогодка, справился про Веселова. Потом через небольшой холл со стендами на стенах вышел в неприметную боковую дверь. А далее, следуя загнутым коридорчиком, Синицын неожиданно «выпал» в огромное помещение, где, кажется, можно было спокойно проводить соревнования по футболу, да ещё и со зрителями! В этом супер-ангаре он в нерешительности замер, ошарашенно озираясь по сторонам.

В полу ангара параллельно друг другу лежали две железнодорожные ветки: ближняя была пуста, а на дальней стояла платформа с ракетой, зафиксированной ухватами держателей! Сама ракета как бы состояла из двух неравных частей: нижняя, заканчивающаяся воронками четырёх сопел, была длиннее, а верхняя, увенчанная конусом обтекателя, короче. Остриё ракеты, покрашенное красным, делало её похожим на гигантский карандаш с грифелем красного цвета, а по белому ракетному боку шли надписи и какие-то полоски.

Сам ангар, светлый и чистый, под потолком имел несколько кран-балок, стены же его были обрамлены ярусами, которые соединяло множество лестниц, а внизу у стен располагались узлы, агрегаты и механизмы непонятного Синицыну назначения. Потрясённый увиденным он даже не сразу заметил, что к нему направляется мужчина средних лет в синей гражданской спецодежде. Лишь на расстоянии десятка шагов наш рядовой увидел его и пришёл в себя:

– Здравия желаю. Вы Веселов?

– Да. Добрый день.

– Вам пакет из штаба.

– Ага, давайте. Спасибо…

В расположение части Синицын возвращался как будто в прошлый век. То, что он раньше видел только на почтовых марках, в журналах и по телевизору, стало реальностью, стало чем-то осязаемо близким. И пусть на нём был не скафандр, а камуфляжка и армейские ботинки, но именно сейчас он почувствовал, что впервые реально прикоснулся к Космосу!

День старта выдался ясным, солнечным. На время запуска всех военнослужащих части и гражданский персонал эвакуировали, кроме определённого командного состава и дежурных смен. Синицину повезло: его подразделение как раз заступило на дежурство, поэтому участь по лицезрению серой бетонной стены эвакуационного бункера его миновала. Правда, Синицын терялся в догадках, чем бы они, дежурные, могли помочь, если бы что-то пошло не так. Но армия тем и хороша, что на раз снимает лишние вопросы всего одной единственной установкой: что прикажут, то и делай!

В общем, задолго до того, как на командном пункте прозвучало слово «ПУСК», Синицын и сослуживцы высыпали на самую дальнюю точку периметра, с которой стартовый комплекс был виден как на ладони. Они прекрасно знали, что нарушают правила безопасности, но кто бы их стал соблюдать, имея ТАКУЮ возможность? К счастью, понимал это и сопровождавший их офицер, ему тоже хотелось посмотреть.

До стартового комплекса было километров пять, но на ровной, как блюдце, степи он просматривался прекрасно. Установленная ракета казалась Синицыну такой близкой, что протяни только руку. На этом импровизированном наблюдательном пункте собралась вся дежурная смена, включая дембелей, старослужащих и первогодков. Их глаза были прикованы к белому стволу ракеты. Вот-вот должно было произойти нечто неординарное, но ожидание, как и всегда, когда ждешь чего-то стоящего, затягивалось. Картинку со стартовым комплексом будто поставили на стоп-кадр. В голове у Синицына щёлкал свой обратный отсчёт, уже не по разу сбившись и принявшись заново.