«Цветы Вашного»

Лоис МакМастер Буджолд

Цветы Вашнуя

Аэрофургон заложил вираж. Вадим Самми, егерь-пилот из лесничества Округа, показал за широкое стекло кабины:

— Вот, леди Форкосиган, граница зоны отчуждения Вашнуй уже видна. Во-о-он… там.

Катриона вгляделась. Расчищенные поля и разбросанные тут и там фермерские усадьбы уже закончились несколько километров позади. Теперь под фургоном простиралось ничем не нарушаемое холмистое покрывало, сотканное из местной барраярской растительности — красно-бурого цвета — и завезенной земной — зеленой. Сплошь кустарники и деревья, между которыми изредка виднелись проблески бегущей воды, или куски луговины, или болото.

— А как вы это увидели?

Ее муж Майлз, нетипично молчаливый все время их получасового полета от Хассадара, столицы Округа, подался вперед между двумя передними креслами и пояснил:

— Там стоят предупреждающие знаки. На вкопанных столбах или прикрученные к стволам деревьев — через каждые десять метров по всему периметру зоны, все двести километров. Одной из задач лесничества является обходить эту границу ежегодно, проверять окружающий уровень радиации и заново вешать знаки, которые рухнули вместе с деревьями или еще по какой-то причине.

— Мы перемещаем их вглубь территории на несколько метров каждый год, там, где можем, — сообщил Вадим. — Несколько метров — это уже кое-что.

— Что, одних только знаков достаточно, чтобы не пускать людей внутрь? — удивился Энрике Боргос, сидевший сзади рядом с Майлзом.

Доктор Боргос эмигрировал сюда с Эскобара. Обернувшись к нему, Катриона улыбнулась с легким сожалением и пояснила:

— Все дело в невидимости. Когда вы не в состоянии разглядеть опасность своими глазами хоть где-то, то видите ее повсюду. И ваше воображение рисует отраву даже там, где ее нет.

Энрике обдумал эту мысль, почесал нос:

— Лично я бы предпочел взять дозиметр.

Майлз пожал плечами:

— Много десятилетий подряд эти знаки работали. Для людей постарше, во всяком случае. Что касается молодежи… мы сейчас обсуждаем, не поставить ли вокруг этих земель ограждение. — Он задумчиво моргнул. — Это в своем роде прогресс, я полагаю.

— Но, если проект Энрике окажется успешным, может, нам и ограждение не понадобится, — заметила Катриона. Майлз вздохнул и подтвердил:

— Ага. — И, выждав секунду, добавил: — Вадим, возьми немного выше и сделай для нас круг над городом. Вряд ли Катриона когда-либо видела Форкосиган-Вашнуй вблизи.

«Это верно». Несмотря на то что в хассадарской лаборатории она принимала непосредственное участие в работе над проектом, на место полевых испытаний она выезжала впервые. Майлз, любитель двойных стандартов, всегда нервничал от самой идеи подпустить ее близко к зараженной зоне, а Катриона до определенного предела была склонна ему потакать. Но некоторое время назад они этот предел миновали. Впрочем, своих детей они по общему твердому согласию решили оставить в Хассадаре вместе со знающей и умелой няней.

— Конечно, лорд Форкосиган, — отозвался пилот и начал набирать высоту.

Катриона разглядывала его профиль. Вадим уже несколько недель работал вместе с Энрике на испытательном участке, но лишь сегодня она впервые познакомилась с ним лично. Лесничему было меньше тридцати: худощавый парень, выше среднего роста, гладко выбритый и коротко стриженный.

Его лицо казалось сейчас вырезанным из камня и грубо обтесанным — сплошные углы и плоскости, но карие глаза были не столь суровы, и в тревожащем присутствии лорда и леди Форкосиган в них даже притаилась неуверенность. Катриона знала, что Вадим служит в штате лесничества почти десять лет.

Как бы объяснить ему, что именно его преданность Округу уже привлекла внимание его лорда и ему не нужно зарабатывать репутацию в глазах Майлза с нуля? Что ж, Майлз сам с ним поговорит еще до вечера, без сомнения. Аэрофургон преодолел гребень длинного горного хребта, бегущего с северо-востока на юго-запад, и взгляду Катрионы вдруг открылось место, где раньше стоял разрушенный город Форкосиган-Вашнуй. Его границы она смогла различить лишь по излучине реки, которая некогда пересекала город, а также по неровному кольцу заросших растительностью холмиков несколькими километрами далее — больше от разрушенных зданий ничего не осталось.

— Кажется, мне было лет десять, когда мой дед граф Петр впервые показал мне это место с воздуха, — припомнил Майлз, глядя в заднее окно. Двадцать пять лет назад, мысленно подсчитала Катриона. Тогда еще были видны такие здоровенные стеклянистые участки почвы там и сям, и якобы в темноте они светились голубым, но, возможно, последнее — лишь страшные байки у костра. Похоже, благодаря лесу и ветру теперь от них ничего не осталось. В дневном свете внизу сейчас ничего не светилось и не блестело, разве что случайные блики на поверхности реки.

— А насколько большой был город? — поинтересовался инопланетник Энрике, прижав ладонь к стеклу.

— Больше четверти миллиона жителей, — пояснил Вадим с интонацией туристического гида. Похоже, ему нередко приходится возить визитеров над зоной отчуждения и все им тут показывать. — Для тех времен, а это было вскоре после окончания Изоляции, весьма много.

— Да и по современным стандартам не так уж мало, — добавил Майлз. — Когда цетагандийцы сбросили на город атомную бомбу, в первые же мгновения погибло более двухсот тысяч человек.

Еще полсотни тысяч умерли чуть позже, как говорили, в течение нескольких дней или месяцев, хотя здесь тогда царил такой хаос, что вряд ли кто-то подсчитывал точное количество смертей.

Этой трагедии исполнилось уже восемьдесят лет, с той поры миновало несколько войн, однако в сознании барраярцев именно цетагандийское вторжение до сих пор оставалось Войной с большой буквы, настоящей войной, суровым испытанием для всей Империи.

— В этот день в столице Округа находились почти все близкие родственники моего деда: его отец и мать, все выжившие к тому моменту братья, множество кузенов. Было назначено что-то вроде военного совета, я полагаю… Туда намеревался прибыть и принц Ури, но его задержала какая-то стычка севернее. Хотя, по мнению историков, вряд ли цетагандийская гем-хунта целилась персонально в него; их целью было уничтожить всех Форкосиганов скопом, кого смогут. — Губы Майлза Форкосигана мрачно сжались — Нельзя сказать, что у них не было для этого оснований.

Чему порукой стала вся последующая жизнь генерала графа Петра Форкосигана, которая буквально потрясла мир. Катриона сама не знала, радоваться ей или сожалеть о том факте, что ее знакомство с Майлзом состоялось уже после того, как эта легендарная и устрашающая личность отошла в мир иной.

— Папа говорил, что никогда не видел, чтобы дед приносил поминальное возжигание для этой части своей семьи, — задумчиво произнес Майлз — Да и при мне он тоже никогда такого не делал, если подумать. Как-то я спросил его об этом — тоже примерно лет в десять, когда впервые заинтересовался этими событиями. А он ответил, что вот все это, — он обвел жестом местность, молчаливо простирающуюся внизу, — и так огромное возжигание, хватит и его.

Судя по тому, как поморщился Вадим, — именно так, точнее не скажешь. Может, и у их пилота здесь жили предки, которые сгорели в том приснопамятном гигантском погребальном костре и о которых ему рассказали родные лет в десять? Служба, которую он избрал, никогда не была чересчур популярной и не привлекала слишком много добровольцев.

— В любом случае, — продолжал Майлз, который долго молчать не привык, — после того как мы вышвырнули цетагандийцев с Барраяра и война была окончена, вся эта зараженная зона в конце концов стала владениями деда. Личными владениями, а не тем, что ему положено в дополнение к графскому титулу, вроде дома в Хассадаре или нашего особняка в Форбарр-Султане. До бомбардировки Форкосиганы владели не всей этой территорией, поэтому он не мог бы ее наследовать напрямую и целиком; полагаю, дед выкупил некоторые участки у их владельцев, тех, кто остался в живых. Тогда это было что-то вроде способа поддержать очень гордых пострадавших людей деньгами. После своей смерти старик завещал всю зону отчуждения мне. Тогда, в мои семнадцать, у меня все еще был некоторый пунктик насчет, гм, моей внешности. — Он провел ладонью сверху вниз вдоль всего своего тела — небольшого, чуть ссутуленного, меньше пяти футов ростом. — Я не посчитал этот дар лестным, однако мне было понятно, что вряд ли мой отец застанет время, когда эта местность сделается обитаемой. Но теперь чем старше я становлюсь, тем меньше уверен, что понимаю, о чем именно тогда подумал мой дед.

«Если даже ты не понимаешь, я и предполагать не стану», — подумала Катриона. Но старик был бы воистину слеп, если уже тогда не смог разглядеть, каким умным растет его единственный, искалеченный при рождении внук. И каким страстным. «Пылкий настолько, что раскален добела», — вот как однажды сказали про лорда Майлза Нейсмита Форкосигана. «Быть может, дорогой, Петр предпочел передать свои израненные земли в руки того, кто, как он считал, сумеет их удержать.

Может, он вовсе тебя не недооценивал». А может, она просто слишком глупо ослеплена своей любовью, слишком пристрастна для объективного суждения даже после четырех лет брака. Она улыбнулась и уставилась в окно, прослеживая взглядом русло реки к востоку от них.