«Пески Марса. [Перевод (полный) Н.И. Яньков] »

Артур Кларк

Пески Марса

Предисловие

Мой первый роман «Пески Марса» был написан в конце 1940—х годов, когда Марс казался гораздо дальше, чем сейчас. Перечитывая его снова по прошествии многих лет, я приятно удивляюсь тому, как мало он устарел на фоне бурного развития космической эры. Правда, есть несколько технических концепций, которые немного устарели (читатели могут попытаться, ради развлечения заметить их); и есть, пожалуй, гораздо больше объяснений научных основ, чем это необходимо в наше просвещенное время. Очень мало в романе того, что я бы изменил, если бы писал эту историю сегодня.

Это один из первых научно-фантастических романов о Марсе, который отказался от романтических фантазий Персиваля Лоуэлла, Эдгара Райса Берроуза, К. С. Льюиса и Рэя Брэдбери (четверо джентльменов, которыми я очень восхищаюсь). К 1940-м годам было уже ясно, что атмосфера планеты слишком разрежена, чтобы поддерживать существование высших животных земного типа. Увы, никаких марсианских принцесс быть не могло, и когда люди доберутся до Красной планеты, они уже не смогут ходить по ее поверхности без приспособлений для дыхания. Поэтому главная проблема, с которой я столкнулся при написании этого романа, заключалась в том, чтобы сделать Марс интересным и захватывающим, несмотря на все эти ограничения, или, если возможно, из-за них.

Блестяще успешная миссия «Маринер»[1] показала, что атмосферное давление на Марсе даже ниже, чем обычно предполагалось; возможно, нам понадобятся там скафандры, а не просто дыхательные маски. Кроме этого и открытия обширных кратеров — в картине планеты не произошло никаких серьезных изменений.

Прежде всего, вопрос о марсианской жизни все еще полностью открыт. В своей известной работе «Поиск жизни на Земле с километровым разрешением» Карл Саган и его коллеги использовали метеорологические спутниковые фотографии, чтобы показать, что «Маринер IV» не мог бы обнаружить жизнь даже на хорошо населенной Земле. Еще меньше он мог бы сделать это на Марсе, где мы не знаем, что ищем. Нам придется приземлиться, прежде чем мы сможем сказать, есть ли кто-нибудь в соседнем доме.

И даже тогда мы не сможем однозначно ответить на этот вопрос довольно долго, ведь площадь суши Марса больше, чем у Азии, Африки и Америки вместе взятых; его исследование займет десятилетия, если не столетия.

Тем не менее, многие тайны, которые мучили поколения людей, теперь близки к разрешению. Сколько лет исполнилось этой книге? Когда она станет вдвое старше, роботы-исследователи будут разбросаны по всему Марсу. А некоторое время спустя, люди будут готовиться к ним присоединиться.

Артур К. Кларк.

Лондон, Август 1966.

— Значит, ты в первый раз поднимаешься наверх? — сказал пилот, лениво откинувшись на спинку кресла, так что оно раскачивалось взад-вперед в карданных подвесках. Он небрежно сцепил руки на затылке, но это ничуть не успокоило его пассажира.

— Да, — сказал Мартин Гибсон, не отрывая глаз от хронометра, который отсчитывал секунды.

— Я так и думал. Ты никогда не не описывал взлет правильно — вся эта чепуха об обмороке при ускорении. Зачем? Это плохо сказывается на нашем бизнесе.

— Мне очень жаль, — ответил Гибсон. — Но я думаю, что речь идет о ранних рассказах. Космические путешествия тогда еще не начались, и мне пришлось напрячь все свое воображение.

— Может быть, — неохотно согласился пилот. (Он не обращал ни малейшего внимания на приборы, а до взлета оставалось всего две минуты.) — Забавно, я думаю, испытать то о чем ты так часто писал.

Это прилагательное, — подумал Гибсон, — вряд ли было бы тем, которое он сам употребил бы, но он понимал пилота. Десятки его героев и злодеев — смотрели, загипнотизированные безжалостными секундными стрелками, ожидая, когда ракеты швырнут их в бесконечность. И вот теперь — как это всегда бывает, если долго ждать — реальность догнала вымысел. Тот же самый момент лежал всего в девяноста секундах в его собственном будущем. Да, это было «забавно» — прекрасный пример литературной справедливости.

Пилот взглянул на него, понял его состояние и ободряюще улыбнулся.

— Пусть тебя не пугают твои собственные истории. Представляешь, я как-то раз на спор стартовал стоя, хотя это было чертовски глупо — так делать.

— Я не боюсь, — заявил Гибсон, привлекая к этому излишнее внимание.

— Гм, — сказал пилот, взглянув на часы. — Тогда не цепляйся так за сиденье, это всего лишь берилловый марганец, ты можешь его согнуть.

Смутившись, Гибсон расслабился. Он знал, что реагирует на воображаемые опасности, но они казались такими реальными.

— Конечно, — сказал пилот, все еще непринужденно, но теперь, как заметил Гибсон, не отрывая глаз от приборной панели, — было бы не очень удобно, если бы это продолжалось дольше нескольких минут ... а, запустились топливные насосы. Не волнуйся, при вертикальном старте  происходят забавные вещи, да пусть сиденье качается, как ему нравится. Закрой глаза, это должно помочь. (Слышишь, как включились стартовые двигатели?) Нам требуется около десяти секунд, чтобы набрать полную тягу — на самом деле это ничего не значит, кроме шума. Тебе просто придется с этим смириться. Я СКАЗАЛ, ЧТО ТЫ ПРОСТО ДОЛЖЕН СМИРИТЬСЯ С ЭТИМ!

Но Мартин Гибсон ничего подобного не делал. Он уже грациозно скользнул в бессознательное состояние хотя ускорение еще не превысило ускорения в скоростном лифте.

Он пришел в себя через несколько минут и через тысячу километров, чувствуя себя совершенно пристыженным. Солнечный луч падал ему прямо в лицо, он понял, что защита иллюминатора отодвинулась в сторону. Несмотря на яркость, свет не был невыносимо слепящим, так как только часть его просачивалась сквозь хорошо тонированное стекло.

Мартин посмотрел на пилота, склонившегося над приборной доской и что-то деловито записывающего в бортовой журнал. Все было очень тихо, но время от времени раздавались странно приглушенные звуки — почти миниатюрные взрывы, — это привело Гибсона в замешательство. Он тихонько кашлянул, возвещая о своем возвращении в сознание, и спросил пилота, что это такое.

— Двигатели нагрелись до пяти тысяч градусов и теперь быстро остывают. Ты сейчас хорошо себя чувствуешь?

— Я в порядке, — искренне ответил Гибсон. — Можно, мне встать?

После обморока его психологическое состояние было довольно неустойчивым, хотя он и не осознавал этого.

— Как тебе будет угодно, — с сомнением произнес пилот. — Но будь осторожен — придерживайся за что-нибудь надежное.

Гибсон почувствовал удивительное возбуждение. Настал момент, которого он ждал всю свою жизнь. Он же в космосе! Было очень жаль, что он пропустил взлет, но ведь об этом можно и умолчать.

С расстояния в тысячу километров Земля все еще казалась очень большой и вызывала что-то вроде разочарования. Причина была очевидна. Он видел так много фотографий и фильмов, сделанных из космоса, что удивления не было — он точно знал, чего ожидать. Там были неизбежные движущиеся полосы облаков. В центре диска четко обозначались границы между сушей и морем, и было видно бесконечное количество мельчайших деталей, но ближе к горизонту все терялось в сгущающейся дымке. Без сомнения, метеорологи пришли бы в восторг, увидев внизу анимированную карту погоды, но большинство метеорологов все равно находились на космических станциях, откуда открывался еще лучший обзор. Вскоре Гибсон устал от поисков городов и других творений человека. Да… все эти тысячи лет человеческой цивилизации не произвели никаких заметных изменений в панораме внизу.

Тогда Гибсон начал искать звезды и пережил второе разочарование. Они были там, немногие сотни и бледные-бледные, всего лишь призраки тех ослепляющих мириадов, которые он ожидал увидеть. Во всем виновато было темное стекло иллюминатора; подчинив себе солнце, оно лишило и звезды всего их великолепия.

Только одно оказалось совсем таким, как ожидалось. Ощущение парения в воздухе, возможность перебросить себя от стены к стене оттолкнувшись пальцем, оказались именно такими восхитительными, как он и надеялся — хотя помещение было слишком тесным для каких-либо амбициозных экспериментов. Невесомость стала очаровательным, сказочным состоянием, — теперь, когда появились лекарства для мобилизации органов равновесия и космическая болезнь осталась в прошлом. Он был рад этому. Как страдали его герои! (Его героини тоже, надо полагать, но ни одна никогда не была упомянута.) Вспомнился первый полет Робина Блейка в полной версии «Марсианской Пыли». Когда он его описывал, то находился под сильным влиянием Д. Х. Лоуренса. (Интересно было бы когда-нибудь составить список авторов, которые в то или иное время не оказали на него никакого влияния.)

Не было никаких сомнений, что Лоуренс великолепно описывал физические ощущения, и Гибсон совершенно сознательно решил победить его на его собственном поле. Он посвятил целую главу космической болезни, описывая каждый симптом, начиная от тошнотворных предчувствий, которые иногда можно было отбросить, до вулканических катаклизмов последних стадий и окончательного, милосердного истощения.

Эта глава была шедевром абсолютного реализма. Очень жаль, что его издатели настояли на ее удалении. Он вложил много труда в эту главу, пока он писал ее, он действительно жил этими ощущениями. Даже сейчас… 

— Это очень странно, — задумчиво произнес врач, когда почти бесчувственного автора вынули из шлюза. — Хорошие результаты анализов и сделаны все обычные предполетные инъекции. Это должно быть психосоматическое заболевание.