«Rossija (reload game)»

Михаил Юрьевич Харитонов, Кирилл Еськов

Rossija (reload game)

Цель моя была передать только колорит той эпохи [цикл баллад о домонгольской Руси — авт.], а, главное, заявить нашу общность в то время с остальной Европой, назло московским русопетам, избравшим самый подлый из наших периодов, период московский, представителем русского духа и русского элемента: «И вот, наглотавшись татарщины всласть, вы Русью ее назовете!» Вот что меня возмущает, и вот против чего я ратую.

Карамзина иногда считают основателем концепции «двух Иванов» — мудрого государственного мужа в первой половине своего царствования и тирана — во второй. Пожалуй, для широкой публики именно Карамзин сделал эту концепцию привычной. Однако родилась она задолго до XIX века. У ее истоков стоял еще князь Курбский. ‹…› Такая позиция Курбского понятна: как бы иначе он мог объяснить своим читателям, почему он столько лет верой и правдой служил такому извергу и тирану? Представление о внезапном изменении характера царя Ивана характерно и для исторических сочинений, появившихся в начале XVII века, в первые годы правления династии Романовых.

…Такую, знаете, альтернативную историю, которую потом можно было бы постепенно положить на место настоящей в целях борьбы с ее искажением.

ПРОЛОГ (ОПЕНИНГ, OP)

Звон медный несется, гудит над Москвой;

Царь в смирной одежде трезвонит;

Зовет ли обратно он прежний покой

Иль совесть навеки хоронит?

Но часто и мерно он в колокол бьет,

И звону внимает московский народ,

И молится, полный боязни,

Чтоб день миновался без казни.

В ответ властелину гудят терема,

Звонит с ним и Вяземский лютый,

Звонит всей опрични кромешная тьма,

И Васька Грязной, и Малюта,

И тут же, гордяся своею красой,

С девичьей улыбкой, с змеиной душой,

Любимец звонит Иоаннов,

Отверженный богом Басманов.

You have to make the good out of the bad because that is all you have got to make it out of.

Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.

От сотворения мира лето 7061, ноября месяца, день шестой;

По исчислению папы Франциска 16 ноября 1552-го.

Ливония, Рига. Резиденция ландмейстера Тевтонского ордена.

Около полуночи.

Царь умирал. Да, собственно, почитай и умер уже — ибо обряд соборования над ним свершили. Ранение, полученное царем-главкомом две недели назад при штурме Риги, победно увенчавшем блицкриг Ливонского похода, поначалу казалось не слишком серьезным — а вишь как оно обернулось… Рана загнила; премудрые немецкие лекари называли это красивым латинским словом «сепсис». Эх, мать честна — руку-то надо было сразу отнимать, вместо чтоб в латыни упражняться да примочки ставить! Истинно, истинно говорено: «Врачи-вредители»…

Итоги царствования своего Иоанн для себя уже подвел, и были они неутешительны: так ничего толком и не успел. Реформы только-только оперились и на крыло встали — а теперь, без него, пересобачатся они там, в Москве, всей своей Избранной Радой, ну и опять увязнет всё в боярском болоте. Да и Ливонию с Морем-Балтикой, что он им преподнес на блюде, всё равно ведь, небось, не удержат по той сваре…

А ведь как хорошо всё шло! И всего и делов-то там оставалось — дать не торопясь еще пару пушечных залпов по бойницам Северного бастиона, стрелков до конца уж повыбить, прежде чем лезть в пролом. Поспешишь — людей насмешишь, ага; вот и посмеемся теперь всей державою…

А ведь были знаки в то утро — да какие! И ворон на навершье шатра царского сел — согнать не могли. И кубок веницейского стекла сам собою в руке треснул. Нет же, всё презрел! А вот если бы… — эх, да к чему теперь все эти «если бы да кабы». Правильно Сильвестр поучал: «Высшие Силы челобитных с оправданиями не принимают». Но, может, хотя бы выслушают? Ох, только бы мытарства пройти и предстать перед Самим — а там уж он как-нибудь объяснится! Царь Небесный ведь тоже царь, должен войти в положение…

По потолку царской опочивальни меж тем медленно поспешал оставшийся от прежних хозяев ливонский клоп.

Как это свойственно паразитам, клоп отличался широтой взглядов и свободой от предрассудков. Архитектурная дисгармония, возникшая от поспешной переделки бывшей рыцарской трапезной в опочивальню, его нисколько не занимала. Сырость, духота и чад от факелов в заржавелых стенных скобах оставляли его равнодушным. Еще менее его интересовали национальность, вероисповедание, классовая принадлежность и сексуальная ориентация намеченной жертвы, на лицо которой он нацелился уже спикировать с теряющегося в сумраке потолка. Ну, царь — и чо? Будь у клопа чуток побольше нейронов в надглоточном ганглии, он, возможно, сумел бы даже дорефлексироваться до осознания себя «эгалитаристом». Тех же нейронов, что наличествовали, вполне хватало, чтоб понять: надо поторапливаться, пока клиент не окочурился и кровушка не застыла.

— Иван Васильевич, вы как там, в целом? Готовы к разговору?

Царь вздрогнул и медленно открыл глаза, приподнявшись на перинах огромной трофейной кровати (никуда кроме трапезной та не влезала).

Картина, представшая перед ним, была поистине удивительной. Нет, зала осталась той же самой: низкий сводчатый потолок, крохотные тёмные оконца-бойницы. Камень и морёный дуб — очень рыцарственно, ландмейстер Ордена явно презирал пошлую роскошь. Однако сейчас всё это угрюмое пространство озарял синеватый призрачный свет, исходящий неведомо откуда.

Соратники, собравшиеся в сей полуночный час у скорбного ложа Государя, как видно, дружно отпрянули, застыв безмолвным частоколом серых теней за границей светового круга. Отсюда было различимо лишь лицо, окаймленное действительно огненной бородой, лицо Малюты Скуратова, да блеск облачения соборовавшего его перед тем архимандрита Филиппа (а этот-то откуда здесь взялся?). А в самом центре, в освободившемся пространстве, возникло низкое кресло, в котором расположился коротко стриженный худощавый брюнет в одеждах невиданного покроя. Который и задал вопрос.

Государь собрался с мыслями, и это далось ему на удивление легко. Чувствовал он себя превосходно — из чего следовало, что он уже умер; безбольно, даже сам того не заметив.

Первым делом — проверить свою память. Так… Согласно православному учению, сейчас должны начаться воздушные мытарства. Бесы будут обличать его во грехах, а два ангела — защищать. При этом грехи, в которых он исповедовался, — не испытуются! А вот грехи забытые, нераскаянные, а также всяческий зашквар по незнанке ему сейчас как раз и предъявят… Кстати, а где ангелы-то?

— К разговору не готов, требую присутствия ангела-хранителя, — твердо сказал Иоанн.

Брюнет оглядел царя с интересом.

— Ангела требуете? А я, по-вашему, кто?

— Бес, вестимо, — ляпнул царь и тут же подумал, что зря он это сказал. Лучше б он назвал незнакомца «демоном», это как-то уважительнее. Глупо настраивать нечистого против себя — тем более беспричинно. Так-то он на службе, а вот если в дело вмешается личное…

Чужой, однако, только усмехнулся.

— Ну чего ж вот так, сразу, бес-то? По вашим здешним понятиям я как раз скорее серафим… или даже выше бери — архангел!

Стоп! Архангел — выше серафима? Хотя, помнится, в гностических иерархиях…

И вот что странно: чужой говорил вроде как и по-русски, но явно не по-нашему. Иоанн, однако, понимал его превосходно, да и сам, оказывается, изъяснялся на том чужом языке без малейшего напряжения. «Архангел» мгновенно наделил его талантами толмача? Гм…

— Да вот, не желаете ль удостовериться собственными глазами? — с этими словами чужой легко поднялся из своего кресла и шагнул к молчаливой шеренге царёвых соратников. И лишь тут Иоанн сообразил, приглядевшись: а ведь, похоже, всё еще чудесатее, чем мнилось ему по первости. Свита не просто застыла в полной неподвижности, с выражением испуганного изумления на лицах: нет, все они реально окаменели, обратясь в подобия латинянских мраморных статуй. Мало того: архимандритов служка выронил в испуге чашу с фряжским вином, употребленную перед тем для последнего причастия — и чаша та недвижимо зависла в воздухе, потянув за собой недвижимую же гроздь пролившихся рубиновых капель… А из глубин Иоаннова сознания всплыло меж тем неведомо откуда взявшееся слово «стоп-кадр».

Чужой тем временем деловито подошел к архимандриту («статуе архимандрита»?..), осторожно извлек из рук его сосуд и вновь обратился к своему царственному собеседнику:

— Вот, глядите: святая вода… сертифицированная, можно сказать, — и с этими словами вылил на себя толику оной, осенившись при том крестным знамением. — Как видите, чудеса я творю, — какие вам тут и не снились, а крест животворящий и святая вода не вредят мне между тем нисколечко. Равно как и серебро, — тут он пару-тройку секунд подержал на ладони серебряный наперсный крест архимандрита. — Ну как, убедительно?

— Да уж, — пришлось согласиться Иоанну, — убедительно, что тут скажешь… Так на каком я свете — на том или на этом?

— На этом, — успокоил гость, — но, если так можно выразиться, условно на этом… Клиническая смерть уже зафиксирована, и в небытие вы окончательно уйдете через считанные минуты… Или произойдет ваше чудесное исцеление. Это уж — как сговоримся.

Царь напрягся. Может, всё-таки — не ангел? Или — ангел, но проверяет?