«Вечный дозор»

Джон Гэйл

«Вечный дозор»

John Gale

«Vigil» (1998)

На высокой скале, которую полукругом обступила кипарисовая роща, лежат руины белого мраморного дворца. Ветер гонит по его опаловым полам бледную, как старые кости, пыль. Пересекая розовый опал пола, она скапливается у стен цвета серебра и злата. Башни рухнули, в стенах зияют провалы, а окна, застекленные прежде самоцветными кристаллами, сейчас подобны не залеченным рваным ранам. Ветер, прилетевший с хмельных просторов синего моря, скользит меж разбитых проемов, горестно стеная.

Падают на руины янтарные лучи солнца, и серебряная завесь дождя, и белый атлас снега. И янтарь, и серебро, и белизна слетали вниз эпоха за эпохой, так долго, что и эпохи эти давно исчезли из памяти.

Сады вокруг дворца одичали. Докрасна раскаленная середина лета расцвечивает их цветами всех оттенков, воздух подернут дымкой жары и густых ароматов. Сады одичали, и правит в них одиночество.

Такая пустота, такое неизбывное одиночество будто созданы для неслышной поступи призраков. Есть ли они здесь? И в самом деле: вот проступают фантомы радости и кристально-хрупких дней, наполненных теплым золотым светом. А духи печали и меланхолии видны яснее. Сплетая погребальную песнь, скользят они по проходам из холодного белого мрамора, сквозь коридоры из золота и серебра.

В этом дворце на вершине скалы живут не только просоленные ветра, чьи прозрачные руки играют с увядшими янтарными листьями да гоняют пыль в заросших сорняками двориках, где застыли умолкшие фонтаны, здесь обитают не только разбитые и позеленевшие от времени статуи. Вот одна из них, что стоит здесь с древних времен; она возвращается к жизни в час, когда вечерние гелиотроповые тени уступают место ночи, что расправляет на западе свои роскошные черно-серебряные лепестки.

Над горизонтом появляется бледная богиня: луна, Царица Одиночества, встает над холодными благоуханными просторами моря, роняя в его винную гладь капли белых огоньков. Ее свет разбивает воды в серебро.

Сияние луны подобно чарам некроманта: дворец, что в свете дня стоял в руинах, снова цел, как на заре своей эпохи. Подобны стройным лебединым шеям высятся белые с голубым отливом башни; кристальные окна горят самоцветами — сияющий аквамарин, всполохи опала всех цветов радуги, лихорадочно-красный сердолик, фиолетово-белый нефрит. Сады ухожены, укрощены. Дворики так милы: плеск фонтанов подобен песне, а бледные лучи, танцуя, скользят сквозь лютневые струны водных струй. Все омыто бесцветными огнями богини-луны. Беззвучно отворяются скрытые в тенях портика гладкие как атлас деревянные двери, и из них выступает фигура в траурных одеяниях. Вниз по тропе, рассекая потоки лунного света, скользит она. Вниз по сияющей тлеющим огнем тропе из зеленого римского мрамора, к черному с серебряными нитями кружеву железных врат, которые распахиваются при ее приближении. Вниз по бледной ленте тропы, что спускается от скалы к алмазным пескам пляжа. Плащ из бархата цвета эбена с чернотой марселина на подкладке струится волнами как рябь на поверхности жидкого темного зеркала и ласково гладит слоновую кость дорожки. Лунные чары скользят по длинным собольим волосам с вплетенными в них черными самоцветами, лоб пересекает обруч из потускневшего серебра с эгретом цвета воронова крыла с павлиньими перьями. Если взглянуть на это лицо, залитое лунным светом, с одной стороны, будет оно лицом женщины, чья красота подобна изморози, чей покой нарушен был ужасной древнею тоскою, скорбью, что проступает как миазмы. Но если взглянуть на него с другой стороны, покажется оно ликом мужчины, черты лица которого странно тонки и обременены все той же ужасающей тоскою. Взглянув в лицо прямо, увидишь, что слияние мужского и женского в нем безупречно, и лик этот может принадлежать и мужу, и деве.

Движение фигуры, этого мрачного призрака, покинувшего отстроенный лунным светом дворец, останавливается на чистом соленом песке пляжа, у самого края оловом плещущего океана. И здесь призрак ждет, словно несет дозор, а холодные губы океана целуют скрытые под плащом ноги.

Чего он ждет? Отчего так глубок его печальный траур? Никто того не ведает, все скрыто в эпохах, навечно стертых из памяти.

Остается лишь гадать, и догадки те пусты. Или, возможно, представлю, что фигура ожидает кедровую галеру с пятью рядами вёсел, блистающую златом и драгоценными камнями, на борту которой причалить должен принц или принцесса в одеяниях из атласа. И в то же время, хоть это и противоречиво, облачена фигура в траур. Разве не все мы ждем чего-то, о чем не ведаем нимало, чего-то не случившегося и, может быть, чему не суждено случиться. Может ли быть, что этот черный призрак с бледным ликом символизирует такое ожидание?

Какой бы ни была разгадка, луна, сияя, пересекает купол неба и клонится постепенно к западу, а загадочная фигура бледнеет, истаивает дымкой и исчезает, как и отстроенный дворец, когда бледное золото восхода начинает мерцать на хмельной глади океана.

Перевод — Мария Глушкова