«Орден Дракона»

Помню, как смотрел на сотни и сотни солдат, расположившихся под стенами Тырговишты. Скрипела кожа, звякала сталь доспехов, глухо стучали по земле копыта кавалеристов. Все вытягивались в струнку перед окнами дворца, отдавая честь, каждые по-своему, как принято на их родине. Штирийские крылатые гусары вскидывали два пальца к «козырькам» шлемов, мейсенская пехота поднимала сжатый кулак правой руки — полк за полком, как один человек, салентинские пистольеры и гренадёры стучали также кулаками правой руки по груди. Да уж, мой дядюшка Александр мало что мог противопоставить такой силе — он был, если честно, очень скуп и практически ничего не тратил на свою дружину, разбегавшуюся от него, преимущественно к моему отцу, что играло лишь на руку ему. Зря отец истратил столько денег на наёмников. Хотя, как я понял гораздо позже, он не только вполне обоснованно намеревался восполнить затраты за счёт денег Алди — что, к слову, ему вполне удалось, — но и припугнуть бояр, пытавшихся набрать как можно больше власти в свои руки. Последнее привело к прямо противоположному результату.

Нет, бояре, конечно же, были напуганы, но вместо того, чтобы сидеть после этой демонстрации силы многие бояре кинулись в ноги халинскому халифу старику Мустафе, лелеявшему уже давным давно мысли о завоеваниях на западе и востоке. Сибиу располагался так удобно — пройдя через наше княжество можно было атаковать Штирию, затем вечно неспокойный Мейсен и, обойдя море, ударить по Билефельце с севера. Главное, что сил и войск для этого у халифата вполне хватало, в этом ещё убедится весь запад несколькими десятками лет позже, уже при сыне Мустафы Мехмеде, прозванном «непобедимым». Но это — позже, а тогда старый Мустафа решил показать отцу и всему миру, так как наёмники ещё находились в окрестностях Тырговишты, своё войско. В Сибиу с "почётным эскортом" из десяти тысяч воинов — к слову, отцу, чтобы расправиться с Александром Алди понадобилось чуть больше полутысячи наёмников и тысячи сибийских солдат из боярских дружин — прибыл посланник Халинского халифата. Из того же окна я смотрел на входящих в столицу воинов, возглавляемых человеком в золочёных доспехах, восседавшем — иначе не скажешь — на громадном вороном жеребце. Он был по-мужски красив и статен, во всём его облике, взгляде, манере держаться в седле было нечто приличествующее человеку, привыкшему подчинять и приказывать. Несколькими днями спустя я узнал, что это — сын халифа Мустафы Мехмед, которого тогда звали «великолепный», что весьма и весьма подходило ему. За спиной его ехали конники с длинными копьями, закованные в сталь, с саблями и пистолями на поясах, гарцевали лёгкие кавалеристы, вокруг шлемов-касок которых плясали разноцветные бунчуки из конского волоса, шагали пехотинцы — также тяжёлые и лёгкие, при саблях же или длинных кончарах, с винтовками или длинными (ещё длинне чем у кавалеристов) копьями. И так далее, и так далее…

Я, как и мой брат Лучан, присутствовал при аудиенции посланника халифата у моего отца. Мне особенно запомнилось то, что послы и сам Мехмед отказались снять свои головные уборы — тюрбаны, сославшись на то, что их пророк Мегберр запретил всем своим потомкам снимать их. Отец проглотил это почти оскорбление, он принял их верительные грамоты и попросил изложить содержание миссии, с которой их послал халиф Мустафа.

— Повелитель всего правоверного мира, — начал Мехмед, — сиятельный халиф Халина, господин Измира, Баргада и Газиантепа, хранитель Меча Измаила et cetera, et cetera. Не желает войны ни с одним из Вольных княжеств. — На нашем языке он говорил чисто, почти без малейшего акцента, как и на энеанском. — Для этого я и сии достопочтенные мужи прибыли в пределы вашего государства, как самого ближнего к границам халифата.

Меня начал порядком утомлять этот бесконечный церемониал, совершенно непонятный для двенадцатилетнего ребёнка. Из всего этого словоблудия я вынес лишь одно: нас с Лучаном отправляют в Измир — столицу Халинского халифата. Как выразился Мехмед, для того, чтобы мы познакомились с культурой и обычаями ближайших соседей и возможных союзников. На мою беду за несколько дней до этого я на уроке истории, преподаваемой стариком Радеком, который, как мне тогда казалось, знал всё на свете, узнал о наследнике адрандского престола дофине Карле, который пять лет прожил в Альдекке — столице Иберии, как заложник, гарантировавший невмешательство Адранды в войну Иберии с Коиброй. Тогда это тоже маскировалось тем же самым "изучением традиций и жизни страны".

Мы покинули Тырговишту и Сибиу, вообще, с тем же посольством, которое возвращалось в Измир. Мы ехали в личной карете самого Мехмеда, предпочитавшего скакать верхом, кормили нас также как и его, и вообще оказывали все почести, положенные наследникам престола. Мехмед, как правило, всё время находился рядом с нами, вёл долгие разговоры о своей родине, о других государствах, где он побывал как гость и не скрывал, что хочет побывать там и как завоеватель. Он никогда не упоминал в этих разговорах Сибиу, но то, что наша родина станет первой в списке завоёванных им стран, было понятно и без слов. Похоже, Лучан очень сильно приглянулся Мехмеду, он всё чаще приглашал моего младшего братца к себе в палатку не только на трапезу, но и на ночь. В двенадцать лет я не понимал, что же происходит там, и искренне завидовал смазливому братишке, который спит на толстом ковре под тёплым одеялом, в то время, как мне приходилось жаться к гаснущему костру. Никто из воинов не хотел и близко подходить ко мне, считая, что тем самым могут навлечь на себя гнев Мехмеда. Какая глупость, его занимал лишь Лучан.

В том путешествии я впервые в жизни увидел смерть. Посольство халифата было атаковано объединённым воинством Богемии, Мравии и наёмников, ещё совсем недавно служивших моему отцу. Всего их было около семи тысяч отлично обученных и вооружённых воинов, они рассчитывали на внезапность, поэтому напали через полтора часа после рассвета, когда халинцы заканчивали утреннюю молитву — намаз — и трапезу и собирали лагерь. Самое удачное время для нападения на армию, почти вдвое превосходящую той, которой ты располагаешь.

В лагере халинцев не было ни малейшей суеты или, Господь сохрани, паники. Несколько сотен человек выстроились заградительным частоколом на пути врага, хоть и не были достаточно вооружены и практически без доспехов. Они знали, что им не выжить, но без промедления приготовились к бою, чтобы прикрыть собой перегруппирующихся товарищей.

— Назад! — кричал Мехмед, гарцующий на своём громадном жеребце, указывая отрядам места, куда они должны становиться для отражения атаки. — Отходите к камням!

Лучан бестолково метался вокруг, по щекам его катились крупные слёзы. За ним неотступно следовал Казан — могучий телохранитель, приставленный к нам обоим, однако на меня он обращал мало внимания. Эти метания едва не стоили мне жизни. Один из прорвавшихся первым крылатых гусар, ткнул с налёта копьём в плечо Казана. Тот попытался отвести удар ятаганом, но не слишком удачно. Наконечник копья пробил тело могучего, правда не слишком умелого, воина, он рухнул на колени, выронив кривой кинжал, который держал в левой руке. Штириец вскинул своего коня на дыбы, выхватывая саблю, чтобы зарубить меня, а скорее Лучана, одетого куда богаче — ему дарил одежду Мехмед. Лучан замер, следя за блеском кривого клинка, летящего в него, завороженный его смертоносным свистом. Спас его, да и меня, скорее всего, Мехмед. Он налетел на гусара, подобно дикому ветру его родины — через мгновение голова штирийца рухнула к нашим ногам. В следующее мгновение он слетел с седла.

— Как ты посмел! — крикнул Мехмед, нанося удар наотмашь по лицу телохранителя. — Ты оставил подопечных без охраны!!!

— Я готов понести любую кару, — буркнул Казан, зажимая левой рукой рану на правом плече.

— Позже, — отрезал Мехмед, обратив свой гнев на меня. — Ты, Влад, мог бы и защитить своего младшего брата. Тебя этому отец не учил.

— Он учил меня выживать, — пожал плечами я, — любой ценой. Ибо я — наследник престола и нужен своей стране.

— И как же ты смог бы сделать это? — усмехнулся Мехмед, запрыгивая в седло.

Он не видел мравийского кавалериста, несшегося во главе отряда, разметавшего оборонительный строй халинцев. Он сильно вырвался вперёд, скорее всего, увидев богатого всадника и пожелав славы убийцы вражеского полководца. С усмешкой, которой позже станут до дрожи в коленках бояться многие люди и не люди, я поддел ногой кинжал Казана, лежавший у самой моей стопы, забросил его в руку и метнул в открытое горло кавалериста. Мравак дёрнулся в седле и запрокинулся назад, раскинув руки. Мехмед обернулся и увидел мёртвого всадника, болтающегося в седле с кинжалом в горле.

— Кто научил тебя этому? — спросил он, удерживая железной рукой заплясавшего, почуяв кровь, жеребца.

— Отец, — ответил я. — Он сказал, что с мечом в руках я ещё не смогу постоять за себя, а вот научившись метать различные предметы, сумею дать достойный отпор почти любому врагу. Особенно, если он этого не ожидает — Последнее я добавил от себя.