«Длань Господня (СИ)»

Борис Конофальский

ДЛАНЬ ГОСПОДНЯ

Монах долго осматривал его затылок и шею, просил крутить головой, наклонять и задирать ее, трогал и трогал отек пальцами, выдавливая из раны кровь и после этого сказал:

— Думаю… Слава Богу, кость в шее цела и зашивать рану не нужно… Вдруг начнет гнить, отставлю гною выход. Волосы вокруг выбрею. Так рана будет чище. Смажу серной мазью с шалфеем. Болит?

— Терпеть можно, — отвечал кавалер, пробуя вертеть шеей.

Рене, Роха и Бертье стояли тут же, молчали, смотрели и слушали монаха, и Максимилиан был тут, и еще сержанты. И поэтому разговор, который начал Рене, был Волкову особенно неприятен.

— Какая в вашей храбрости была необходимость? — спросил Рене, вертя его помятый шлем в руках. — Я у Бертье спросил, так он говорит, что вы пошли вперед сами.

— Туман был, — сухо ответил Волков.

— Туман? А может, ты храбрость свою показывал? Так тут и так все знают, что ты храбр до безрассудства, — на правах строгого знакомца фамильярно «тыкал» ему Игнасио Роха. Он взял из рук Рене шлем Волкова и попытался пальцами вытащить застрявший в «затылке» обломанный шип моргенштерна. У него не вышло, шип сидел намертво.

— Вся наша блестящая победа ничего бы не стоила, если бы вы сейчас были мертвы, — продолжал Рене.

Эти нравоучения раздражали кавалера, а еще монах так противно выскребал рану бритвой, что хотелось заорать на него. Он едва сдерживался, чтобы не послать офицеров к черту. Только Бертье встал на его сторону:

— Да будет вам, господа, ничего же не произошло, иной раз мне самому хочется встать в первый ряд, взять топор да позабавиться немного, тем более что кавалер пошел вперед из-за тумана. Я ему сказал, что его место под знаменем, а он сказал, что в таком тумане никто его там не увидит и что нужно поглядеть, кто там впереди.

— Кавалер, — продолжил Рене, — мы не смели бы вас упрекать в другом случае, это было бы вашим делом, где вам быть во время сражения, но вы наш вождь, а еще наш сеньор. Вы дали нам место для домов на вашей земле, дали нам землю для пахоты, и нам не хочется этого терять. Если вас убьют, а вы не оставите наследника, на Эшбахт сядет другой господин. Он может привести своих людей, а нас попросит вон. Так что ваша жизнь… Она не только ваша.

— Он прав, Фолькоф, — сказал Роха все так же фамильярно. — Ты уж либо заведи наследника, либо не лезь на рожон.

Кавалер молчал. Будь они хоть трижды правы, слушать их ему надоело. Волков оттолкнул руку монаха, который, кажется, закончил брить ему затылок, встал и пошел прочь от них. За ним отважился пойти только Максимилиан. Да еще монах.

— Господин, дозвольте смазать рану, — брат Ипполит бежал за ним с вонючей склянкой.

Кавалер остановился, дал монаху закончить работу. И тут к нему пришел немолодой сержант из людей Брюнхвальда. Волков помнил его еще по Ференбургу:

— Господин, эти сволочи машут тряпками с того берега.

— Машут? — Волков повернулся, стал приглядываться.

Солнце уже встало, тумана на реке почти не осталось, дымка легкая, да и только. Другой берег уже можно рассмотреть. Да, с того берега кто-то размахивал белым полотном. И еще один был, махал большой зеленой веткой.

— Вы бы не стояли так, господин, — сказал сержант и встал перед Волковым. — Не дай бог, найдется у них хороший арбалетчик, а вы без шлема.

— Нет, — отвечал кавалер, — они стрелять не будут, они хотят мертвяков забрать.

— И что? Отдадим? — спросил сержант.

— Пусть забирают, но ты спроси, чего хотят.

Сержант быстрым шагом пошел к реке:

— Эй вы, безбожники, чего вам? — орал он, подходя к воде.

— Парламентер к вам, примете? — кричали с того берега.

— Господин, — обернулся к Волкову сержант, — они спрашивают…

— Пусть едет, — сразу сказал кавалер, он все слышал.

— Господин Эшбахта дозволяет вам, безбожники, ступить на его землю, — прокричал сержант.

На лодке с двумя гребцами приплыл с того берега офицер и горнист, немолодой офицер и горнист. У обоих белые ленты на левых руках. Волков принимал их сидя, Рене, Бертье, Роха стояли за его спиной.

Трубач протрубил «внимание», офицер поклонился и сказал:

— Я ротмистр Майлинг из Перенгира.

— И что вам надобно, ротмистр Майлинг из Перенгира? — спросил Волков и был с ним невежлив, не стал представляться.

— Жены наших людей хотят знать, есть ли такие из наших людей, что остались живы и что сейчас находятся в вашем плену.

— Жены? — злорадно хмыкнул Роха.

— Ваши жены, наверное, знают, что их мужья всегда вели «плохую войну[1]», никого в плен не брали. Отчего же ваши жены думают, что с вами будут вести «войну честную»? — ответил Волков.

— Значит, пленных наших у вас нет? — уточнил прибывший офицер.

— Ни единого.

Офицер помолчал, вздохнул и сказал:

— Дозволите ли вы забрать тело капитана Пювера? И других павших.

Сначала кавалер не понял, о чем просит приехавший, а когда понял, так едва сдержался, чтобы не выказать радость. Неужели и капитан их тут погиб? Какая это радостная новость была. Но при этом горце Волков радоваться не стал, сдержавшись, он только сказал великодушно.

— Забирайте всех.

— Вы излишне добры к этим еретикам, кавалер, — сказал Роха, весьма недружелюбно глядя на парламентера и трубача, — нужно было послать их к черту. Он их папаша, кажется. А вот этих вот двоих, повесить.

Волков только махнул рукой. Нет, он не собирался усугублять неприязнь. Он подумывал о том, что впоследствии, если не придется отсюда бежать, с горцами лучше жить в мире. Ни к чему делать из них кровных врагов. Одно дело — война, и совсем другое дело — ненависть.

— Забирайте, но я не знаю где ваш капитан, — сказал он. — Может, он в реке.

Когда бой закончился, весь берег у воды был засыпан оружием и доспехами, которые горцы сбрасывали с себя, прежде чем кинуться в воду. Доспехи и оружие уже собрали. Мертвяки были уже не нужны, солдаты стащили с них доспехи и одежду, если она была хороша.

На берегу валялось девятнадцать человек. Еще семеро были изрублены в трех лодках, и были еще мертвые в воде, но тех никто не считал, может, капитан был среди них.

— Я позову сюда людей, — сказал парламентер, — мы поищем капитана.

— Шестерых будет довольно, — ответил кавалер, — и что бы все были без железа.

— Как пожелаете, господин Эшбахт, — офицер горцев поклонился и пошел к лодке.

— Так мы что, и капитана их зарезали? — тихо спросил Бертье, когда парламентер еще не отошел далеко.

— Кажется, что так, — ответил Волков.

— Ах, какое славное вышло дело, — скалился Роха. — Ни одного убитого у нас, а мы их целую кучу набили, да еще и капитана прикончили. Будут теперь знать, чертовы безбожники, как к нам соваться.

— И то верно, — сказал брат Семион, неожиданно для всех появившийся среди офицеров, — подумают теперь дети сатаны, как оспаривать волю Божью, как противиться Длани Господней.

Все были с ним согласны. Все улыбались, может быть, и иронически, но спорить со святым отцом никто не собирался. И Волков, не боли у него шея, тоже улыбался бы. А сейчас он только морщился от боли, пытаясь крутить головой.

Люди Волкова стали готовить завтрак, все после дела были голодны. Горцы приплыли, стали собирать мертвых. Помимо тех, что были убиты на берегу и в лодках, нашли еще одиннадцать мертвых в реке. Перед тем, как отдать этих, Роха пошел и потребовал, что бы с найденных в реке сняли доспехи.

— Моим ребятам не хватает доспехов, — говорил Скарафаджо, словно специально злил приплывших горцев, — ваши доспехи нам буду кстати.

Еще и смеялся при этом.

Горцы с мрачными лицами выполнили его требование беспрекословно, хотя он был с ними не только насмешлив, но и груб.

Трижды они плавали на свой берег, отвозили полную лодку своих павших. Но своего капитана так и не нашли.

— Многие потонули в реке, там, где глубже, — сказал Бертье, глядя на последнюю уплывающую лодку с мертвецами, — как мы их смяли и загнали в воду, так многие стали уплывать. Видно, не все успели весь доспех снять или не все умели плавать хорошо. Вот и капитан их там же, на дне, наверное.

— Лишь бы не выплыл, — сказал Роха.

— Да, — согласился с ним Рене, — лучше он пусть там лежит, чем здесь ходит.

Когда солдаты и офицеры стали есть, он есть не мог. Во-первых, болела шея, голову не повернуть, во-вторых, он не знал, что будут делать горцы дальше. Где они? Часть их все еще торчала на берегу.

Лодок у них теперь, конечно, было мало, но черт их знает, может, еще пригонят от Милликона. Там, у пирсов, этих лодок и барж десятки. А вдруг сунутся опять, только не в этом месте. Вряд ли, конечно, такое случится. В этот раз так им дали крепко, что теперь только самый сильный командир осмелится еще раз пробовать высадиться. Интересно, вправду ли капитан их погиб, или они врут, задумав что-то.

— Черта с два они теперь сунутся, — убедительно говорил Роха.

— Да, — соглашался с ним Берте, — разбредутся по своим домам, будут раны зализывать.

— Хорошо бы, если бы так было, — поддерживал разговор Рене, — если действительно их капитан погиб, точно разбредутся, пока нового не выберут им.