«Домовой»

Анна Никода

Домовой

Я бежала по лесу. Лапы сильно и мощно отталкивались от земли, пружинили, трава хлестала по брюху, все вокруг слилось в мешанину зеленого и черного, только моя цель оставалась ясной. Мой взгляд следил за ней, замечая не движения — намеки на них. Коричневая пестрая шкурка переливалась, мышцы под ней ходили ходуном, маленькое сердечко колотилось, разгоняя по венам вкусную, густую от адреналина кровь… Ближе, ближе… Еще… Прыжок!!!

Мои клыки вонзились в мягкую плоть, я блаженно закрыла глаза, чувствуя теплую кровь… Или нет?

Раздраженно отплевываясь, я села на печке, вынимая изо рта клочья пуха. Разодранная подушка выпускала его из себя, как хлопушка — конфетти. Едва начавшее светлеть небо за окном подсказало, что еще нет и восьми. В доме так тихо, что можно услышать кошачье сопение на чердаке и шорох опадающего пепла в печи. Я мрачно осмотрела подушку, вынула последнее перо изо рта и сползла с печи. Пальцы чесались и зудели, во рту обильно выделялась слюна, словно я и впрямь еще минуту назад в зверином обличье мчалась по лесу.

Нет, сам сон был неплох. Проблема только в том, что он стал сниться слишком часто, а я по-прежнему находилась в человеческом обличье и ничего, ничего не могла с этим поделать!

Хоть ты к психологу обращайся.

«Доктор, я оборотень и я не знаю, что мне делать… Я боюсь превращаться!»

Я соскочила с печи, затеплила лампу на столе и, умывшись ледяной водой, почувствовала себя несколько лучше. По крайней мере, пальцы перестали непроизвольно скрючиваться, как когти. Еще через полчаса человек во мне возобладал окончательно — я занялась рутинными делами: затопила печь, позавтракала, управилась в сарае, обновив засыпанную за ночь тропинку. За это время на улице окончательно рассвело и соседский петух, невесть как каждый раз выбиравшийся из курятника, взлетел на забор и вдохновенно начал драть глотку. К нему присоединились мои куры, а за ними и все окрестные. Где-то хлопнула дверь, радостно захрюкали свиньи, к ним подключились голодные собаки и вскоре весь хутор превратился в какофонию звуков.

Но к этому времени я уже зашла в натопленную избу и захлопнула за собой двери.

Зимний день короток, от силы шесть часов света — а затем приходится зажигать лампу. А иногда и вовсе за целый день ее не гасишь — пасмурные низкие облака бегут по небу, не давая солнцу ни единого шанса, и то и дело сыплют крупным, тяжелым снегом.

К концу декабря его уже намело столько, что сугробы подбирались к самым окнам моей старенькой избы. По утрам открыть двери было весьма проблематично: для меня стало привычной рутиной перед завтраком махать лопатой. Снег на хуторе не убирали — единственный трактор не рисковал переправляться по деревянному мосту, а потому вскоре единственная улица превратилась в неширокую тропинку, которую протаптывали жители.

Ника вовремя уехала из деревни — еще неделя, и ей бы пришлось ждать весны. Проселочную дорогу до федеральной трассы с первым же сильным снегопадом засыпало напрочь. Трактор сломался на середине.

Поэтому, пока его не починят, мы все перешли на самообеспечение. Как оказалось, эта ситуация повторялась не первый год, а потому местные уже приспособились — продуктов в магазине было достаточно, хотя относительно их свежести вставал большой вопрос; пекарня своя, а алкоголь и подавно. Деревня медленно, но верно погрузилась в спячку, пережидая зиму.

Я наконец-то наслаждалась покоем — меня никто не дергал, не вламывался в дом в шесть утра с криками «А шость тако случилось!» и уж тем более не пытался убить.

Идиллия. Если бы не одно но. Я не могла заставить себя превратиться. С тех пор, как побывала в подвалах церкви, что-то во мне не давало этого сделать. Ужас, неестественность этого процесса, во всей красе представшие передо мной настолько напугали меня тогда, что я до сих пор вздрагивала при одной мысли, что придется начать изменение.

Хорошо хоть никто об этом не знал и — даст бог — не узнает. А то легкой добычей бы я была для любого охотника.

Досадливо поморщившись от этой мысли, я откинула со лба мешавшие волосы, а затем и вовсе подвязала их платком. Стол был завален пучками трав, всевозможными видами ножей, склянками со спиртом и водой, горшочками с жиром самых разнообразных мастей: от барсучьего до куриного, еще свежего — за моей спиной доходила в печи вареная курица.

Хорошо хоть, нюх остался при мне. И не только он — я могла при желании перестроить зрение, обострить слух, но все это происходило автоматически, почти без моих на то усилий. На то, чтобы перекинуться, требовалось осознанное решение. Мысленный приказ, который я никак не могла отдать.

— Тетя ведьма, тетя ведьма!!! — за окном, опередив хоровой вопль буквально на секунду, хлопнула калитка. Я закатила глаза. По ним можно часы сверять. Каждое утро эти двое совершали набеги на мою территорию. Не помогало ничего — ни заросли подсолнечника, ни мои метки, ни даже угрозы превратить в табуретки.

После чудесного спасения от гангрены Митька проникся уверенностью в моей полнейшей безобидности, а его более смелая сестрица даже рискнула это проверить, заглянув посреди ночи ко мне в окно. В тот момент я порадовалась тому, что не могу перекинуться, хотя мой мирно возлежащий на печи вид их заметно разочаровал.

Зато, нагрянув как-то утром за настойкой от кашля (тот по-прежнему еще мучил ребенка), все их надежды были вознаграждены — словно заправская ведьма, я толкла в ступе травы, обложившись их всевозможными вариациями.

После этого близнецов уже было невозможно выгнать из дома — они болтали без умолку, совали носы во все щели, уронили ухват на кота, разбили последнюю банку с медвежьим жиром и остановились только, когда я вручила им по бутерброду с малиновым вареньем. На пару минут в доме воцарилась блаженная тишина.

С тех пор прошел почти месяц, а я научилась находить им работу, дабы сохранить в неприкосновенности остатки своих запасов.

— Тетя ведьма, а вы добрая ведьма или злая? — сразу за грохотом в сенях раздался хитрый голосок Ксюшки. Я мрачно отряхнула руки, достала из печи два бутерброда с жареным сыром и ответила:

Раздалось хихиканье, ясно дающее понять, что они в это не поверили. Затем дверь скрипнула и из сеней показался краснеющий от мороза Митькин нос.

— А можно тряпку? — он был более робким и более умильным, а потому хитрая сестрица отправляла его первым.

— Завтракали? — вздохнула я.

— Неа! — раздалось хором. Ну конечно, это же не так интересно, как сунуть любопытный нос к тете ведьме.

— Заходите уже, я сама уберу… — я сдалась, распахивая дверь в сени. На полу белела лужица молока и расколотые остатки блюдца.

Дети просочились мимо меня, тут же вцепившись в бутерброды, а я принялась за уборку, стараясь успеть раньше, чем они доедят и начнут искать новое развлечение.

— Тетя ведьма, а молоко для Барсика? — раздалось из-за дверей. Я досадливо плюхнула сырую тряпку на лужицу молока, растерла по старым доскам. Неудивительно, что домовой сюда не заходит — того и гляди под пол провалишься… Напрячь, что ли, Гришку? Но это до весны теперь.

— А я ему нового достану! — не дождавшись ответа, заявила Ксюшка и я явственно услышала, как она попыталась приподнять тяжелую крышку погреба. И последующий затем грохот.

— А, чтоб вас… — тряпка брошена, отправилась выяснять. Обошлось без жертв — просто приподнятая ненадолго крышка рухнула обратно. Но мое терпение на сегодня уже лопнуло, так что я раздала каждому по подзатыльнику и отправила лущить тыквенные семечки на чердак. Детский сад, честное слово!

Когда в обед они неохотно ушли (иначе риск получить от матери ремнем возрастал десятикратно), я наконец расслабилась. Эти утренние набеги повторялись изо дня в день: развлечений в деревне немного, а на хуторе тем более.

После обеда пришла Машка. Ревниво осмотрелась по сторонам, убедилась, что близнецов нет, и уже по-хозяйски расположилась за столом. Против ее прихода я как раз ничего не имела: у девчонки оказалась удивительная память на травы. Она слету запоминала и составы сборов и свойства трав и была куда усерднее обычных детей. Я не раз наблюдала, как она, высунув от усердия язык, толкла в ступе сбор от кашля — самый популярный этой зимой — тщательно отмеряя ровно столько, сколько я сыпала на глаз. Поначалу я еще боялась давать ей в руки пестик и это оказалось скорее вынужденной мерой — с похожими на сосиски пальцами я мало на что была способна. И обнаружила, что Ника была права. Не в том плане, что мы должны торговать, конечно — это глупость. Но талант у Машки определенно был.

Если бы она еще не отвлекалась на болтовню:

— А к нам вчера дядя Сережа приходил, — рассказывала она у меня за спиной. Я, абстрагировавшись насколько возможно, наполовину влезла в погреб, перебирая картошку. Та частью померзла, потому что я, замотавшись осенью, забыла утеплить стены. Зато куры с коровами будут счастливы — уже почти ведро набралось, и не только картошки. — Звал меня с собой, сказал, что я его «музя»… Алиса, а что такое «музя»?

— Муза, — поправила я, пытаясь вспомнить, кто такой этот «дядя Сережа» и куда он зовет мою Машку. Надо бы ему пыла-то поумерить… Испортит мне девчонку, я же ему тогда горло перегрызу… Ага, человечьими зубами. — Это человек, рядом с которым другой человек начинает делать что-то очень хорошо.

— Ага, — глубокомысленно заметила Машка и я поняла, что она уже унеслась в своих фантазиях слишком далеко.

— А почему он тебя так назвал? — я вылезла из погребла, выволокла за собой ведро с испорченными овощами и, набросив на плечи тулуп, остановилась в дверях.