«Фабий Байл: Повелитель клонов»

Фабий Байл умер.

Впрочем, не в первый раз и, скорее всего, не в последний, поскольку такова была его участь во Вселенной. Он не рассматривал смерть как конечную точку, ему она представлялась всего лишь периодом вынужденного отдыха, спокойного бездействия, когда разум уходил сам в себя, словно моллюск, прячущийся в раковине. В свободное время, которое появлялось у него, когда он погибал, Фабий обследовал громадные кладовые знаний внутри себя. В такого рода досуге он находил какое-то подобие утешения.

Но за этим чувством скрывались уверенность и понимание того, что Вселенная продолжит существовать без него. Что разворачивающиеся события будут циклически повторяться по непредсказуемому сценарию, вероятно, подвергая опасности эпохальные труды — все то, что требовало твердой руки и здравого рассудка. И в этом тоже заключалась природа Вселенной. Равновесие не могло длиться бесконечно. До анархии в будущем, неизбежной и неотвратимой, оставалось всего мгновение. Только благодаря его усердию этот катастрофический миг можно было отсрочить. По крайней мере, так он убеждал себя в минуты потворства своему эго.

По правде, он знал, что способен удерживать наплыв энтропии не более, чем король —

морские волны [3]. Все распадалось. Перемены — вот единственная постоянная в непостоянной Вселенной. Пламя, что пожирает все сущее, оставляя только пепел. Однако после всякого пожара жизнь снова прорастала. Существовавшее однажды появлялось снова, но уже в более сильной и крепкой форме, чтобы лучше противостоять извечному космическому огню.

В числе прочих эти несомненные факты утешали Фабия, пока он пребывал в серой полосе между жизнью и смертью. Он — или, вернее, его разум (та его часть, что по-прежнему находилась в сознании, несмотря на прекращение биологических функций) — странствовал по коридорам из камня и теней, где ощущал касание молнии и слышал вонь мокрой собачьей шерсти. То были старые воспоминания, старше него самого, погребенные в чернейших глубинах его души. Оттуда до него доносились обрывки песен и отголоски слов: непонятные, приглушенные ходом времени.

Блуждая по закоулкам своего разума, Байл все спрашивал себя: как же он умер на сей раз? Он полагал, что смерть была не насильственной. Подобного рода гибель неизменно оставляла характерный след — красные клубы в серой дымке. Нет, сейчас, видимо, его тело просто сдалось. В последние годы такое случалось все чаще: изнутри Фабия пожирала зловредная чума, справиться с которой было не по силам даже ему. Червоточинка на сердце вечности, выворачивавшая его наизнанку.

Некогда болезнь занимала все его помыслы. Она таилась в самом геносемени Детей Императора, незримо развивалась, пока не начала пожирать их. Лишь благодаря его усилиям удалось предотвратить вымирание III легиона в ранние дни Великого крестового похода.

Тем не менее численность их сократилась почти до двухсот солдат. А затем пришел Фулгрим, принесший с собой свежий, ничем не запятнанный генный материал. Точнее, так считалось на тот момент. Хворь эта, однако, была столь же непобедимой, как и воины, которых она поражала. Она крепла, распространяясь среди рекрутов подобно опустошительному лесному пожару, несмотря на все его попытки остановить ее. Думая о тех временах, он внезапно почувствовал такую усталость, словно на его мысли накинули увесистые цепи. То была его первая — и самая тяжелая — неудача. Эхо ее до сих пор преследовало его.

Насколько Фабий знал, он был единственным, кто еще сопротивлялся недугу. Причина, вероятно, крылась в том, что он был последним из своего легиона, кого не коснулся варп. Проклятый из-за собственной чистоты. Какая жестокая ирония! Но, в конце концов, иной Вселенная и не знала. Он горько рассмеялся, и хохот породил необычные отзвуки в этом мрачном месте, сотканном из снов и кошмаров.

Отголоски его смеха растянулись, соединяя настоящее и прошлое, и он решил последовать за ними через рудники памяти. Мимо него проносились призраки с размытыми лицами — те, кого он когда-то знал, но о ком с каждым прошедшим столетием, с каждой смертью и перерождением забывал чуточку больше. Кто бы что ни говорил, но способности мозга все-таки не безграничны. Вскоре, возможно, Фабий даже не вспомнит это сумеречное царство.

Он замер и коснулся головы. Та раскалывалась — верный признак того, что время его пребывания здесь подходило к концу. Поразительно, но даже тут боль проясняла мысли. Потирая виски, он уловил среди сонма духов очерк знакомого лица — не размытого, столь же ясного и живого, как и в тот день, когда он впервые увидел его. Лицо старика. Человека, который никогда не был молодым.

Байл никак не мог вспомнить его имя. Хотя, вполне возможно, имени у старика и не было. В низших генетических кастах такое часто встречалось. Они утешали себя бессмысленными обозначениями из разных цифр и букв, которые мало что значили за пределами их колыбели. Фабию почему-то казалось, что старик служил в его семье коновалом, хотя они и не держали лошадей. Сутулый и худощавый, он все же обладал внушительной силой. Старик напоминал сухое твердое дерево: лицо — дупло, жидкие седые волосы, ниспадавшие на сутулые плечи, — клубы тумана, ползущие по стволу. Но удивительнее всего были его руки. Искусственные, непривычные, древние. Щелкающие и похожие на паучьи лапы. Тонкие и пугающие своей зловещей грацией. Подлинный триумф биомеханики.

С их помощью старик создавал удивительные вещи: серебристые сферы, которые мерно гудели, выписывая в воздухе замысловатые узоры; деревянных заводных болванчиков, дравшихся друг с другом по мановению кибернетического пальца их творца. Но самыми чудесными из всех были его химеры. Чаще всего на глаза попадались покрытые чешуей фелиниды со скорпионьими хвостами и прямоходящие псоглавцы, разодетые в сшитые на заказ платья. Но были и другие — каждый чудовищнее и прекраснее предыдущего.

Старик поведал ему так много об искусстве обращения с плотью и ножом. Научил сшивать мышцы и менять форму костей просто ради удовольствия от самого акта созидания. Рассказал, как притуплять боль и усиливать наслаждение ею, чтобы подопечные не дергались излишне на операционном столе. Воспоминания текли бурной рекой, чистой и блестящей, прямо как хирургические инструменты.

Благодаря этим урокам Фабий выдрессировал подопытных белых мышей плясать и драться на потеху его родителям. Наряженные в крошечные костюмы, они воспроизводили сцены кровавых схваток великих домов Европы; миниатюрные клинки стукались в хорошо подобранном ритме, в точности как учил Фабий. Когда одна мышка пускала кровь другой, раненая с визгом и обнаженными зубами кидалась на виновницу. Наблюдая, как его творения раздирают друг друга со звериной яростью, Байл чувствовал, что его охватывают разочарование и грусть. Как бы громко он ни звал и как бы ни воздействовал на вживленные им чипы покорности, они все равно не слушались его. И потому умирали. Снова и снова. Безутешный, порой он проливал по ним горькие слезы, когда оставался наедине с собой. Только старик осмеливался на подобные жуткие опыты. Хотя чего еще было ожидать от существа столь низкого происхождения?

— Знаешь, почему ты потерпел неудачу, парень? — Скрипучий голос звучал так, словно палкой провели по спекшейся от засухи земле; шишковатый палец ткнул в трупик в кружевной шелковой манжетке. — Животная натура. Упорная животная натура. Она всегда возвращается. Сколько бы плоти ты ни срезал или как бы ее ни модифицировал, нельзя изменить душу. — Старик сжал кибернетическую руку, и из ее суставов вылетели искры. Металлический перст больно вонзился ему в грудь. — Так что, в конечном итоге, важна лишь душа.

Мальчик, которым когда-то был Фабий, кивнул; даже в столь юном возрасте он видел мудрость в словах наставника. То был хороший урок. И, как выяснилось, последний. На другой день Фабий покинул родную обитель, чтобы присоединиться к крестовому походу детей, следующему в земли не то чтобы самые святые, но те, где собирали десятину плотью. В новую жизнь. В те края, что впоследствии станут ассоциироваться с III легионом. Туда, где уроки старика весьма пригодились.

И пригождаются до сих пор.

Затем старик, пространство и сам Фабий начали исчезать. Тупая боль переросла в острую. Он коснулся лица, и пальцы его покраснели.

— Ну наконец-то, — проворчал Байл.

Образы прошлого рассеялись, и Фабию предстал нависший над ним больной и сгорбленный уродец. Явно не самое приятное зрелище при пробуждении — и вдобавок совсем не то, что он рассчитывал увидеть.

— Я же просил не стоять ко мне так близко, Хораг. Особенно когда у меня открытые раны.

— Мои извинения, старший апотекарий. Просто ваши черты лица завораживают меня. — Хораг Синь отступил назад. Бледные, видавшие виды пластины его древнего тактического дредноутского доспеха типа «Катафрактарий» шуршали, как обвислая плоть. — И все же спящий просыпается, — прохрипел он; из треснувших клапанов и дырявых шлангов его шлема вырвались клубы фимиама. — Значит, мозг невредим. Все нейроны работают исправно, ведь так? — Снова сиплый вздох. — Хорошо, хорошо.

Хораг был одним из немногих выживших апотекариев XIV легиона. Последователи Нургла редко нуждались в каком-либо медицинском уходе, поэтому бывший Могильный Сторож оставил своих братьев и службу у Каласа Тифона и отправился в странствие по темным путям ради научно-исследовательских изысканий в составе консорциума Фабия Байла.