«Самый длинный день»

В детстве в этот день я часто плакала. потому что после него дни становились короче, а ночи длиннее, и это означало неотвратимый конец лета и приближение зимы. Потом я поняла, что для слез в этот день есть другие причины.

Но мы не плачем.

– А может, все же не пойдешь?

Я отвернулась, чтобы не видеть маминого лица. Ее страхи были понятны. Если меня сегодня изнасилуют, дело никто не будет расследовать. В любую другую ночь – да, но не сегодня. Если убьют… скорее всего, тоже спустят на тормозах. К счастью, предложение левых в Думе возродить в Иванову ночь человеческие жертвоприношения не нашло поддержки у большинства фракций. Проект задробили, как не отвечающий национальному духу праздника. Но народ знает – чтобы земля родила, на нее должна пролиться кровь.

– Ну пожалуйста. Попробуй, вдруг они не заметят…

– Мама, ты хочешь, чтобы за мной пришли?

Даже не видя, я знала, что она опустила голову. Результат последнего медосмотра не давал мне права уклоняться от посещения праздника, равно как и всем гражданам репродуктивного возраста, не находящимся ночью на службе. Мужчины старше 55 лет и женщины – 45 получают автоматическое освобождение. Ирония состоит в том, что именно освобожденные, и не достигшие необходимых 16 лет, зачастую идут на праздник добровольно, иных и удерживать приходится. А лица, обязанные посещать гуляния, норовят уклониться… Я бы тоже уклонилась, но увы, возрастной лимит еще не вышел. И комиссию я прошла без задева. Мама считает, что нужно было дать на лапу врачу, чтобы получить справку о какой-нибудь хвори. Наивная! К одиноким женщинам полиция нравов особенно присматривается. Тем более – к одиноким дочерям одиноких матерей. То, что я рождена в законном браке ( отец мой умер молодым), а не после праздника, для этих тупых чинуш значения не имеет.

Не стоило мне напоминать маме о том, что бывает с теми, кто уклоняется от исполнения общественного долга. Хорошо еще, хватило ума не говорить ей, что сегодня мне необходимо засветиться на публике.

– Да ладно тебе, в первый раз, что ли… – нарочито бодряческим и оттого особо гнусным голосом сказала я. – Все будет хорошо. И пойду я не одна…

Словно в ответ, зачирикал звонок. Конечно, это не полиция нравов обходила квартиры в поисках уклонистов. Еще слишком рано.

– Нея, ты дома?! – завопила Настасья из-за двери.

– Нет, уже на площади…

Шутка дурацкая, но и вопрос не умнее.

Они, как всегда, явились вместе – Настя и Зульфия. Подруги юных дней и выпускницы одного факультета, хотя и разных лет. Обе чернявые, ладные, невысокие, и при том совсем непохожие. На одной белая блуза и гладкая синяя юбка, на другой вышитое длинное платье и пестрая шаль. И на обеих старые стертые сандалии. На мне – тоже.

– Не забыла взять? – спросила Настя.

– А как же, – я подняла с полу сумку с бутылками.

– Ну-с, у нас тоже с собой было…

Зульфия скромно промолчала.

На мамином лице инстинктивно выразилось неодобрение. она, конечно, почти слепа, но слышит прекрасно. И как звякают бутылка – тоже. Я подошла к ней.

– Мамочка, пожалуйста, не забудь запереть дверь. И на задвижку тоже. Все равно я раньше, чем утром, не вернусь.

– Не в первый раз, – тихо отозвалась она.

Мы вышли из квартиры миновали бабушек на скамейке – полиция может отдыхать, – и свернули на улицу.

Все мы жили на границе Старого города, и потому могли не беспокоиться о том, как добраться до места. Нынче к закату и подземка, и конки прекратят работу, однако нам не трудно дойти пешком. Впрочем, по Старому городу все, кроме должностных лиц, передвигались пешком.

Было довольно равно, и мы не торопились. В молчании, ибо все было сказано много лет назад, двигались по тихой, тенистой улице Оперы, мимо театра, окруженного сочной яркой зеленью, пересекли площадь Керенского и оказались среди веселой оживленной толпы на Варварке. От обычной праздничной толпы эту отличало отсутствие детей. И еще было особенность. Хотя многие ( не все) принарядились , обувь почти на всех была старая, ношеная, даже у тех, кто производил впечатление людей состоятельных. Так было принято – добираться на площадь пешком, а не в экипаже, в обуви, отслужившей свое.

Как и мы, многие несли с собой выпивку и закуску – в сумках, корзинах, фирменных пакетах «Триглава». Эта сеть универсальных магазинов работала до сих пор. Но с закатом «Триглав» также должен прекратить торговлю.

Люди вываливались на Варварку из переулков – из-за Первого родовспомогательного дома, из-за Первой губернской типографии – улица была среди главных, и едва ли не все здесь было первое. Из-за церкви святой Варвары. Обычно, поспешая к себе в редакцию, я видела, как теплятся свечи в глубине. Но церковные двери были закрыты. Сегодня закрыты.

Шли чинно. Давки не было. Не то, что на многие других народных гуляниях, когда площадь приходится оцеплять конным городовым и казакам. Сегодня на площади из представителей правопорядка лишь полицейские в штатском. Остальным предстоит патрулировать кварталы в глубине города. Потому что нынче будут грабежи.

Кроме Варварки, на площадь вела еще одна большая улица – Покровская. Сама же площадь раньше называлась Благовещенской, по собору , который прежде там стоял. Во время послереволюционных потрясений его снесли, не помню уж, при каких обстоятельствах, об этом не слишком охотно пишут, да так и не восстановили. Площадь и без того хороша – в окружении садов и фонтанов, вдоль кремлевских стен – зеленые бульвары, площадки для оркестров и театральных представлений.

Оркестры уже играли – негромко, в четверть силы, а представление должно было разыграться на площади.

Наверное, сверху все выглядело очень эффектно. С кремлевских башен, например. Или с самолета. Но никакие самолеты над городом не летают, это запрещено. Только планеры, дирижабли и воздушные шары, да и то не сегодня. Две людские реки, встречающиеся посреди площади Отъединения. Там , где высится груда обуви, которая неуклонно растет.

Следом за другими мы подошли к этой груде, не торопясь, разулись и бросили свою обувку к остальной. Как водится, постояли немного. Кругом были пышные домохозяйки в цветастых платьях, отставники в рубашках с закатанными рукавами, обнажающими бугры мускулов, лохматые студиозусы в форменных тужурках, коренастые нувориши в костюмах с искрой – именно они считают своим долгом швырнуть к изношенным туфлям, стертым сандалиям и матерчатым тапочкам дорогие штиблеты из лучшей кожи; их подруги, высоченные, белокурые, с холодными ангельскими лицами, в чем-то невообразимо воздушном, что надевается один раз и на откосе превратится в грязную тряпку. И все босы. Все едины. Все равны.

Потом мы, не сговариваясь, направились к Правому саду – не тому, где фонтан, а где монумент Акту об Отъединении. Идти босиком после жары было приятно. И пока что безопасно. Не то, что утром, когда на площади можно напороться на битое стекло.

Возле невысокой каменной ограды сада я остановилась и поставила сумку. Никто не возражал. Сидеть, опираясь на борт, было удобно, и открывался хороший вид на площадь и Кремль.

Удивительно, как прогрелся камень. Я чувствовала это сквозь ткань парусиновых штанов. Не припомню, чтоб в этот день, и главное, в эту ночь была плохая погода. Говорят, как-то тучи специально отводят. Но я в технологии не разбираюсь.

– Ну, что, разгонную? – сказала Настасья.

Я кивнула. Темнело, пора было начинать. Зульфия, с присущей ей восточной молчаливостью и сноровистостью, уже извлекала бутылки и штопор. Я достала кружки. Не дикари же мы, чтоб из горла пить.

К тому времени, когда выплыла луна , оркестры гремели, а груда обуви, казалось, сравнялась высотой с кремлевскими башнями, народ сидел и под этими самыми башнями, и на газонах бульваров, в садах и вокруг них. Одни пили, другие – так. Смотрели. Ждали.

Мы-то, конечно, пили. Поэтому я пропустила момент, когда посреди площади появились те, без кого начинать нельзя. Местная элита, в большинстве своем из «чистых» с Всеславой Петрищевой во главе. Мне как-то пришлось брать у нее интервью. Журнал, где я работая, в принципе, далек от от политики, но тут – куда деваться. «Наша Слава» принадлежит к вождям партии, и, вдобавок, местная уроженка. Значит, сегодня костер будет зажигать она. В прошлом году это был губернатор. Правда, какого-либо закона, определяющего кандидатуру человека, исполняющего обычай, не существует. Хотя в Москве последние лет двадцать, с тех самых пор, как туда перенесли столицу, это делает премьер. А у нас – кто когда.

Музыка смолкала. Петрищева остановилась – среднего роста, в костюме из некрашеного льна, с узлом русых волос. В свете луны она была очень бледной, хотя в действительности у нее здоровый румянец – я свидетельствую.

Помощники плеснули на обувь специальным составом – он легко воспламеняется и отбивает вонь. Петрищевой поднесли факел.

– Гори, грязь! – четким голосом произнесла она и отработанным жестом швырнула факел на обувку. Пламя занялось.

– Гори, грязь! – подхватила площадь. – Гори!