«День 246»

Дмитрий Арефьев

День 246

«Если вы каждый день живете так,

как будто он последний, когда-нибудь вы окажетесь правы».

Стив Джобс

Просыпаться утром от головной боли со временем вошло в привычку. Необходимая каждодневная процедура: подниматься, превозмогая болезненную пульсацию в висках, тащиться на кухню, искать заветный белый шкафчик, непослушной рукой открывать дверцу. Вот она, знакомая оранжевая баночка. Пара волшебных колёс в рот – и ближайшие несколько часов можно жить. Затем лучше прилечь, чтобы дать успокоиться взбесившемуся сердцу. Пройдёт несколько минут мучительного ожидания, прежде чем холодная волна мурашками пробежит по телу и увлечёт за собой надоедливую головную боль куда-то вниз, где и затухнет, подобно сгоревшей свече. Хорошие таблетки. Спасибо фармацевтической компании, которая создала это волшебное средство, помогающее таким, как я, радоваться жизни, даже если жить осталось совсем немного. А радоваться было чему. В соседней комнате беззаботно спит самый дорогой для меня человек. Год назад новость о скором его появлении заставила нас с женой прослезиться. А сейчас он, наверняка, засунул большой пальчик в рот и видит первые в своей жизни детские сны. Я помню, как он шевелил малюсенькими кулачками, когда мы со Светочкой, как заворожённые, смотрели на экран в кабинете УЗИ. Маленький Дениска будто чувствовал, что мы за ним наблюдаем, и передавал нам привет поднятой вверх ручонкой: «Я здесь!» И мы тоже махали ему в ответ под понимающие взгляды врачей. Они терпеливо ждали, когда мы, наконец, перестанем разговаривать с чёрно-белым монитором.

С тех пор каждый вечер перед сном мы беседовали с нашим малышом, представляли, как поедем к бабушке в деревню, какие там будут вкусные пироги, как я научу его кататься на велосипеде и как мы вместе пойдём на рыбалку. Порой я так увлекался, что забывал о том, что разговариваю с круглым, как шар, животом. Света называла наши беседы «папины лекции». Бывало, она сама обращалась к малютке со словами: «Ну что, пойдём, послушаем папкины лекции? Наверное, снова расскажет что-нибудь интересное». И папка рассказывал. Не знаю, насколько это было правдой, но Света уверяла, что после них ночью малыш её не беспокоил.

Сейчас, лёжа на кровати и смотря в серый потолок спальной комнаты, я мысленно пролистываю прошлые события, как цветные кадры семейной киноленты, в финале которой обычно к глазам подступают слёзы. К сожалению, сейчас всё по-другому. Сегодняшняя жизнь больше похожа на чёрно-белый ужастик с плохим концом. Рано или поздно на экране появится заключительная надпись «The End».

О том, что конец не за горами, я узнал от приземистого лысоватого доктора со смешной фамилией Шприц. Помню его тяжёлый взгляд за круглыми линзами очков. Он долго смотрел на меня, прежде чем начать говорить и записывать угловатые каракули.

– Головные боли, тошнота, слабость, потеря сознания раньше случались?

– Нет, – сказал я.

– Проблемы со слухом, зрением, эпилептические припадки, провалы в памяти были? – продолжил доктор, записывая что-то в журнал.

Никогда не мог понять, почему врачи так неразборчиво пишут. Сомневаюсь, что непосвящённый человек смог бы разобрать, что Шприц тогда настрочил.

– Нет, ничего такого, – ответил я. – Почему Вы об этом спрашиваете?

Доктор тяжело выдохнул, снял свои очки и как-то странно посмотрел на меня.

– Вадим Петрович, у вас опухоль.

Он вдруг сглотнул, будто кто-то невидимый схватил его за горло. Точь-в-точь как в фильмах о войне, когда родителям погибшего солдата сообщают ужасную новость. Актёр при этом с головой погружается в роль, старается пропустить через себя непростую ситуацию, пускает слезу, если нужно. Но тогда передо мной сидел не актёр театра и кино, а заместитель главного врача по лечебной работе, врач-онколог Шприц Виктор Иванович. На секунду я представил, что надпись на его бейдже – это всего лишь реквизит, что вот-вот Шприц не выдержит, рассмеётся, достанет букет цветов из-под стола и воскликнет: «Поздравляем! Это был розыгрыш!»

Моя жена Светочка вдруг выйдет из-за ширмы с камерой в руках.

Этого не произошло. В глазах доктора я увидел сожаление и безнадёжность, после чего я смог задать ему всего лишь один вопрос:

– Сколько мне осталось?

Шприц молчал. Я замер в ожидании ответа. В глубине души я всё же надеялся, что он улыбнётся и скажет: «Нет, Вы неправильно меня поняли. Это обычная простуда. Мы выпишем Вам противовирусные препараты, так что через несколько дней сможете вернуться на работу».

– Полгода, – вместо этого ответил Шприц. – Разумеется, это неточный прогноз. К тому же организм у Вас молодой. Известны случаи, когда пациенты с четвёртой стадией живут довольно долго.

Я уже не слышал, что говорил мне доктор. Наверное, он пытался убедить меня в том, что четвёртая стадия глиобластомы – это не приговор, и с ней можно жить, поддерживая свой организм дорогими медикаментами. А может быть, он предупреждал меня о быстром развитии болезни в случае длительного пребывания в угнетённом душевном состоянии. Скорее всего, он говорил ещё что-то. Не помню. Его рот открывался и закрывался, как в немом кино. Я его не слышал. А слышал я душераздирающие крики Светы, слышал, как плачет маленький Дениска в своей деревянной кроватке, слышал прощальные слова родственников, слышал глухой стук молотка, заколачивающий крышку гроба. Ужасные образы сами собой возникали у меня в голове, и я ничего не мог с этим поделать.

– Дополнительное исследование поможет нам определиться с дальнейшим ходом вашего лечения, – продолжал Шприц, расхаживая из стороны в сторону по кабинету. – Сейчас нужно сдать все необходимые анализы. И помните, – он вдруг сел обратно на стул, – в медицинской практике порой происходят совершенно необъяснимые вещи: безнадежно больные вдруг выздоравливают, а прикованные к инвалидному креслу начинают ходить. Современная медицина творит чудеса, но иногда чудеса творят сами люди. Вы же меня понимаете?

Я не помню, ответил ли я ему. Более того, не помню, как пришёл домой и сообщил страшный диагноз жене. Что было потом? Наверное, мы не спали в ту ночь.

С тех самых пор оранжевая баночка с таблетками стала моим пожизненным спутником.

От принятых таблеток мне становится легче. Сегодня это происходит гораздо быстрее, чем раньше. И вообще, я чувствую себя лучше. Уже нет прежней тяжести в голове, и тело не изнывает от боли. Может быть, я пошёл на поправку? Хорошо, если так. Хорошо, если россказни Шприца про чудодейственное исцеление не просто россказни.

Как снежный ком, внутри растёт волнение за предстоящее дело. Дело очень серьёзное. Света не спешит просыпаться. Она привыкла к моим ранним подъёмам, поэтому не обращает на шум из кухни никакого внимания. Она тихо сопит, повернувшись к стене. Дениски не слышно.

За окном раннее утро. Ночная темнота нехотя отдаёт город первым лучам восходящего солнца, и уже скоро багровый рассвет превратится в солнечный день. Несмотря на обузданную головную боль, уснуть я больше не смогу. И тому есть причины. На пути в ванную комнату я вижу нечто странное. В прихожей на спинке стула белым пятном колет глаз полуоткрытая пачка сигарет, торчащая из заднего кармана моих брюк. Привычным движением я открываю пачку и выуживаю оттуда одну сигарету. Последнюю.

Вам знакомо чувство последней сигареты? Надеюсь, что нет, ибо осознание того, что средство успокоения нервов осталось в единственном экземпляре весьма обескураживает, особенно в преддверии важного дела. Возвращаюсь на кухню, швыряю пустую пачку в мусорное ведро, прикуриваю и выхожу на балкон. На балконе, как ни странно, не холодно. Ядовитый дым «Тройки» заполняет лёгкие, отравляя без того умирающий организм. Город ещё дремлет. Вокруг так тихо, что пролети мимо комар, я наверняка услышал бы его. Тишина! Ни звука полицейской сирены, ни ругани пьяной молодёжи, ни песен дворовых котов, не слышно даже ворчливого дворника Семёныча, который каждое утро машет метлой у подъезда. Я вижу серые силуэты высоток и не замечаю ни одного жёлтого окошка на фоне кирпичных стен. А ведь ни разу не было такого, чтобы весь дом спал. Всё равно найдётся шальная душонка, что будет вершить свои дела под покровом ночи. Ан, нет! Никого. Только наша старая «Lada» скучает на парковке. Ещё бы послужила, но обстоятельства… За машиной завтра придут. Продаётся. Я наслаждаюсь последней парой затяжек и наблюдаю, как теряя искры, окурок полетел вниз на тротуар

Сегодня у меня очень важное дело.

Когда нам озвучили стоимость лечения в заграничных клиниках, мы испытали второй удар под дых. Стоимость препаратов, продлевающих жизнь, превышали стоимость нашей квартиры вместе с машиной и квартиры наших родителей, и тоже вместе с машиной. Я помню, как Света шерстила интернет в поисках благотворительных фондов помощи онкобольным. Мы обзванивали ведущих специалистов в этой области, но неутешительные анализы и заключения врачей, обследовавших меня, разрушали наши надежды. За меня никто не брался. После пяти месяцев на таблетках оранжевой баночки мы не смогли продвинуться вперёд ни на шаг. Здоровье моё тем временем становилось всё хуже. Головные боли усилились. Даже будучи за рулём автомобиля, я мог потерять сознание. От авто пришлось отказаться. Последней каплей стали слова моего начальника:

– Вадим, ты же понимаешь, что мы не можем оставить тебя в штате.

– Сергей Николаевич, я прошу вас! У меня же семья, маленький сын.

А Сергей Николаевич – хладнокровный управленец, начисто лишённый человеческих чувств, равнодушно смотрел на меня, как на предмет интерьера. Зная, что от одного его слова зависит моя дальнейшая жизнь, он не оставил мне шансов.