«Вересковое сердце»

Рииттая

Вересковое сердце

Терновая клетка

Темнота, тишина и пустота обволакивали, заключая её в уютный кокон и не давая никаким ощущениям пробраться внутрь. Снаружи остались и воспоминания. Кто она, что с ней – сейчас она не задумывалась. Сколько уже длилось это состояние – тоже. Тут было… никак. Никак, и поэтому хорошо. Не тепло и не холодно. Не жёстко и не мягко. А бывает иначе? Бывает как-то? Что за слова вообще, «тепло», «холодно», «мягко»?

Да, с этого и начали возвращаться ощущения. Было холодно, нет, пожалуй, холод этот был внутри неё. Она чувствовала дрожь собственного тела. Ещё было жёстко, она ощущала это спиной. Кажется, она лежала на каких-то досках. Она попыталась (безуспешно!) пошевелиться, чтобы найти что-то тёплое, например, одеяло. Вот так, первое воспоминание о реалиях мира: в нём точно есть доски и одеяло.

Мир! Там, вне кокона из темноты, тишины и пустоты лежит целый мир, из которого она почему-то выпала на время. Почему? И сколько ещё ей находиться в забытьи?

Следующим вернулся слух. Она поняла это, когда услышала голос, вызывающий воспоминание о ком-то очень близком и любимом. Раньше этот голос всегда звучал весело и беззаботно, но сейчас в нём сквозила бесконечная тоска и усталость. Это настолько не подходило ему, что казалось дурным сном или плохой игрой. Она попыталась вспомнить обладателя голоса, но почему-то картинка не складывалась. Вырисовывались только тёмно-карие глаза с лукавым прищуром, такие непохожие на её собственные, отблеск волос, подобный свету солнца, и… борода, совсем нелепая, просто золотистый пух. Почему-то именно эта деталь заставила её вмиг осознать, кому принадлежит этот голос. Да это же Марбл, её брат! Весьма разумно со стороны памяти было вспомнить его необычные глаза, но почему, во имя злых духов, борода? Впрочем, неудивительно, сколько шуточек и подколов она сочинила на этот счёт! Воспоминание о предмете гордости брата заставляло хотеть смеяться, но не получалось. Ещё хотелось бы сказать ему что-нибудь, но вдруг она ощутила кое-что новое – жажду. Пересохшие губы не могли разомкнуться, чтобы издать хоть звук, язык не ворочался, превратившись в какое-то вяленое мясо, и даже в глотке и в носу была словно выжженная пустыня. Ни шевелиться, ни подать голос она была не в силах.