«Квентин»

Андрей Валентинов

АРГЕНТИНА

роман-эпопея

.

Книга 1

КВЕНТИН

КАК ПЛАНЕТУ НАЗОВЕМ?

(Подражание античному)

— Словно смерть, неотвратима, — зрите! — близится она, с вечной сорвана орбиты, титаническая твердь. В небесах горит зловеще фиолетовый огонь — беззаконная планета мчит Земле наперерез.

— Хороша страшилка выйдет, разойдется на ура. Как же станем мы Погибель Фиолетовую звать?

— Пусть Погибелью и будет, для обложки в самый раз.

— Нет, не так, иначе надо. В маске Смерть явилась к ним, незаметно подобралась в сонме пыли и комет. Значит, имя — по контрасту, без намеков и угроз. Пусть Улыбкою зовется, это ль не судьбы оскал? Человечеству Улыбка гибель верную несет!

— Мысль удачна, имя сыщем. Но с обложкой как нам быть? Станем формулы, как прежде, средь рисунков размещать?

— И не только, схемы тоже. Труд, признаюсь, не простой. Наш художник стал вопросы не по чину задавать, позабыл, что дал подписку, слишком нагл и слишком смел. Им займусь, а вы — творите, вас учить — напрасный труд. Звездолеты, горы трупов, чернота фотонных дюз, девы в розовых скафандрах, роковая космо-вамп. И злодей — конечно, в маске. Из титана, например.

— И отважный супер-мачо с верным бластором в руке.

— Бластор? Это имя дико.

— Никцин Дьялис[1] — спрос с него. Вместо пуль — энергий сгустки, острый луч пронзает плоть.

— Помню, помню его повесть про Зеленую звезду. Пусть же «бластор» смертоносный станет «бластером» у нас. Бластер — сколь звучит приятно, так и хочется воспеть. Будет в следующей книге явлен миру Смерти Луч!.. И, конечно, не забудьте горе-сыщика призвать. Без него излишне пресно.

— Да, комический герой. Он из Теннесси приедет, из медвежьего угла. В нашем цирке — шут коверный, для пощечин манекен. Я б назвал беднягу Клэмзи[2], это имя в самый раз.

— Клэмзи — плохо, Клэмзи — грубо. Наш простак — простак и есть, деревенщина в квадрате, деревянная башка. От фамилии болвана пусть провинцией несет. Пиво в бочке, сидр в стакане, там и следует искать.

— Бедный сыщик! Право слово, будет жалко убивать.

— В том согласье наше вижу. Убивать героев — грех. Над могилою Портоса разрыдался пэр Дюма. Тем и нынешние плохи, только рацио, нет чувств. Поглядите на фантастов — в душах чистый интеграл, не словесность, а учебник, скучно лист перевернуть. Муж ученый про ученых для ученых речь ведет.

— В нашем случае, скорее, про шпионов — и для них.

— Браво! Слоган на обложку. Для шпионов наш роман! Но шпионы тоже люди, гуще крови, больше чувств. Словно танго, книга наша, страстный танец под луной.

— Танго? Вот как? Погодите! Утром радио включил, музыкальные новинки, румба, танго и фокстрот… Танго! Есть! Нашел я имя!

— Как планету назовем?

— Аргентина!

Глава 1

«ОЛИМПИЯ»

Данс-макабр. — Я все равно буду волноваться, сэр! — Настольный теннис. — Правила игры в эльферн. — Книжка с картинками. — О Аргентина, красное вино!

Зачинайся, данс-макабр!

Смерть появилась в комнате с первой пулей. Успела — Смерть никогда не опаздывает. Подхватила падающего — крепкого сорокалетнего мужчину в белой рубашке, закружила, повела в танце.

В эту ночь — танго!

Шаг, еще один шаг, резкий поворот. Улыбка, поцелуй. Я — твоя, а ты — мой. Навеки!..

Снова пули — вторая, третья, четвертая!

Смерть успела и на этот раз. Костлявые руки обняли красивого двадцатилетнего парня, заботливо поддержали, помогая пройти первую, самую трудную, фигуру. Calecita-карусель, партнер по кругу, дама в центре.

Рада тебе, сладкий!

Третий, самый старший, не был готов к пляске, трусил, пытался убежать. Смерть ощерила клыки — поздно, толстун, ты уже мой!

Пуля, пуля, еще пуля!..

Boleo — мах назад ногой от колена, фигура сложная, не по годам, но очередная пуля помогла. Смерть, поблагодарив кивком, обхватила партнера, повела. Основной шаг, корте назад, ровный темп, 33 такта в минуту… Глаза все еще видели, не хотели закрываться, и Смерть поцеловала последнего в левый зрачок — за долю секунды до того, как туда попала еще одна пуля, тоже последняя.

Спасибо за танец, толстун!

Все кончилось слишком быстро, и Смерть, теша любопытство, решила обождать. В комнате суетились живые, кричали, поминали Ее имя. Смерть не отзывалась, стояла в сторонке. Хлопали двери, надрывно звонил телефон, живые никак не могли успокоиться, но вот, наконец, стало тише, а там и свет погас.

Танцевавшая танго прислушалась. Шаги! Не зря ждала.

Дождалась!

Улыбка — желтый оскал.

Смерть открыла дверь, впуская Свою сестру. 

Мухоловка шагнула через порог, из света во тьму. Ничего не увидела, но торопиться не стала. Сперва расстегнула верхнюю пуговицу легкого весеннего пальто и поправила шляпу-слауч, слегка сдвинув на левое ухо. Осталась довольна — Грета Гарбо, спутать можно. Не это, впрочем, главное — ночью, когда различим лишь силуэт, в головном уборе кажешься выше. И еще очки, тяжелые, неудобные, с простыми стеклами — на случай, если кто-то заглянет в лицо.

Наконец, тьма отступила, превратившись в серый сумрак. Девушка взглянула под ноги, оценила. Кровь! Целая лужа, прямо возле левой туфли. Посмотрела вперед, скользнула взглядом по комнате. Три трупа, один живой. Все ясно.

— Здравствуй, Шарль!

Живой — кожаный плащ, шляпа, очки — шагнул ближе, стараясь не вступить в темную жижу. Протянул руку:

— Здравствуй! Знаешь, я очень злой.

Мухоловка поморщилась.

— Меня тоже с постели сдернули… Говори!

Молодой человек по имени Шарль резко выдохнул.

…Профессор Арнольд Пахта, пятьдесят один год, социалист, участник восстания 1927 года, вышел из тюрьмы шесть месяцев назад. По агентурным данным, тесно связан с подпольем.

Мухоловка загнула палец.

…Густав Пахта, двадцать лет, актер, племянник Арнольда Пахты. Активист молодежного крыла соцпартии, два ареста.

Второй палец!

…Карл Вигорорс, сорок два года, гражданин Швеции, социал-демократ, член центрального правления партии.

Третий палец так и остался не согнут.

— Fick dich![3]

— Именно, — согласился Шарль. — Узнают в посольстве — конец. Международный скандал с Армагеддоном в финале. Распнут! Сначала Эрца, потом нас с тобой, а после — идиотов, которые принялись стрелять, не разобравшись. Кому-то почудился пистолет.

Мухоловка кивнула в сторону подоконника.

— Туда. Крови меньше.

Добралась, стараясь не испачкать светлые летние туфли, повернулась спиной к темному окну.

— У джентльмена трость забрали, — острый палец с надкусанным ногтем ткнул куда-то влево. — Из-за стального наконечника. У леди, которая в синей шляпе, чемодан раскурочили, содрали уголки. Прямо с мясом вырвали. Железо, говорят. Это, Уолти, не дирижабль, а нарушение всех поправок к Конституции. Тоже мне, цеппелин — чудо техники!

Владелец надкусанного ногтя, белобрысый и лопоухий, презрительно фыркнул и вновь уткнулся носом в книгу — пухлый покетбук в яркой обложке.

Уолти, он же Уолтер Квентин Перри, покосился на суету возле стойки, почесал подбородок и совсем уже собрался ответить по всем пунктам, начиная с пальца, коим, как известно, тыкать грешно, но лопоухий опередил.

— И ты такое с собой берешь? — возмутился он, захлопывая книжку. — «Фиолетовая угроза»! Капитан Астероид снова спасает человечество! Уолти, это же для детишек.

Самого себя двенадцатилетний Джон Рузвельт Перри-младший, племянник Перри-старшего, к «детишкам», естественно, не причислял. Перри-старший хотел поставить на вид это обстоятельство, но вновь опоздал.

— Лучше оставь почитать, посмеюсь на ночь. У тебя еще книжки есть.

Раскрытый кожаный чемодан лежал на простом деревянном столе. К нему прислонился портфель, тоже раскрытый. Обычно перед отправкой вещи складывают и пакуют, но здесь, в Лейкхерсте, все было наоборот. В наскоро сооруженном павильоне (алюминий, стекло и немного стали) предусматривался не только положенный в таких случаях паспортный контроль, но и тщательный осмотр всего, что пассажиры намеревались взять на борт «чуда техники».

Само «чудо», громадная серебристая сигара с черной свастикой на хвосте, поджидало гостей в сотне метров, зависнув над самой землей. Разбежавшиеся по сверкающему в солнечных лучах корпусу массивные черные литеры складывались в короткое слово «OLYMPIA»[4].

Уолтер Перри, окинув взглядом разворошенные вещи, решил, что самое время сказать свое веское слово. Как-никак главный в семье, и возрастом старше этого лопоухого — в целых два раза.

Перри-главный тоже был лопоух, но под шляпой не слишком заметно.

— Книги не мои, Джон. Ты же знаешь, читать я не любитель.

— Это у нас наследственное, — констатировал младший, вновь принявшийся листать «Фиолетовую угрозу».

Уолтер тяжело вздохнул. Вот и воспитывай! А куда деться, если глава семьи? Правда, всей семьи-то раз, два — и обчелся. Раз — это он, Перри-старший (совсем-совсем недавно младшим был!), два — вот оно, лопоухое, под стол вчера бегало. «Три» уже не будет, не обсчитаешься.

В Теннесси, когда за стол садились, места не хватало. Где он, Теннесси?

— Книжки, Джонни, я должен в Париже отдать — те две, которые с картинкой на обложке. А эту прочитать велели.