«Герой из героев. Попытка не пытка»

Элтэнно

Герой из героев II

Попытка не пытка

(Часть II. Исключительные возможности)

В этой части Странник сделает много открытий. Причём не только о тех, кого он знает, но и о себе самом. Да и умений новых познает немало.

«Отец не баловал нас, детей, лаской и нежностью. Я помню ласковые руки матери и жесткую, беспощадную руку отца. Он не стеснялся задать любому из нас самую беспощадную трёпку. Во всяком случае, к нему нельзя было прийти пожаловаться на то, что тебя обидели. За это он бил беспощадно, обиженный был для него вдвойне и втройне виноватым за то, что позволил себя обидеть. Это была бесчеловечная мораль, рассчитанная на то, чтобы вырастить из нас зверят, способных удержаться в жёстком и беспощадном мире».

Я не спал всю ночь. Надо было караулить, нечисть могла напасть в любой момент. Я даже слышал, как некто подкрался достаточно близко. Однако охранные руны сделали своё дело. Желающий полакомиться моей плотью ушёл восвояси и дальше вокруг было относительно тихо. Но не скажу, что спокойно. Внешняя безмятежность ночи не шла ни в какое сравнение с тем, что горело у меня внутри. Всё во мне кипело, клокотало. Я раз за разом прокручивал в своей голове то детские воспоминания об Эветте, то как убил её. После этого мои мысли возвращались к Хозяевам. Меня тревожило — не сочтут ли они отсутствие сигнала от меня за излишнюю дерзость? Но постепенно я расслабился. В конце концов, о смерти Эветты знали лишь двое — я и эта девочка. Малявка, что мирно спит под моим плащом и знать не знает, какая она для меня проблема.

Серьёзно, что с того, что я задержу сообщение на день или два? На поиск отступницы у меня ведь могли уйти и месяцы. Так что ничего страшного. Я довезу дочку Эветты до Юдоли, а затем свяжусь с Тьмой. Потерпят Хозяева. Я до сих пор вот на них обижен и ничего. Слова поперёк не говорю.

О том, что такие слова они могли мне в глотку вместе с раскалённым железом обратно затолкать, я старательно не думал. В таком ключе мне мыслить как-то не нравилось.

Опал проснулся, едва забрезжил рассвет, и тут же возвестил об этом тихим ржанием. Я, позёвывая, поднялся с бревна, отвязал коня и, пока тот жадно пил озёрную воду, потрогал развешенную на ветках одежду — это мне посреди ночи довелось вспомнить, что в сумке так и остались валяться мокрые рубашка и брюки. Ничего ещё не высохло, но, так как всё же основательно подсохло, то я, морщась от неприятных ощущений, переоделся в одежду попроще да нырнул в заросли за кустом, где вроде как видел дикий мак. Время для его сбора было совсем неподходящим, но по пути мне ничего подобного больше могло и не попасться. Так что, делая по два надреза на каждой коробочке, я приступил к добыванию сока, соскребая ножом вязкую жидкость в крышечку глиняного горшочка. Не так уж много мне и надо было, чтобы искать ёмкость большего размера.

Достаточно быстро покончив с задуманным, я вернулся обратно, но не успел отогнать от ребёнка расшалившегося Опала. Конь лизнул детское лицо, и малявка, испуганно взвизгнув, проснулась. Затем, прижимая к себе по-прежнему связанные ручонки и вновь начиная рыдать, она постаралась отползти куда подальше.

— А ну тихо! — пригрозил я, для большей свирепости хмуря брови. — И не смей двигаться со своего места.

Удостоверившись, что меня услышали, я отложил будущий опий в сторонку. Белоснежная масса постепенно бурела, медленно затвердевая. Я тем временем распустил узел на бечёвке, давая рукам хнычущей девочки свободу, и вновь сел на поваленное дерево, чувствуя невероятную усталость. Физическое и эмоциональное напряжение измотали меня.

— Будешь есть? — протягивая ребёнку старую варёную картошку в горшочке, с которого и была снята крышка, предложил я. Ответом стали энергичное отрицательное мотание головой и потёкшие из носа сопли…

Что же. Как хочет. Мне больше достанется.

— Как тебя зовут хоть?

— Говори давай, когда тебе сказано!

— Эл… Элдорианэ, — заикаясь и всхлипывая, выдавила она из себя.

Элдорианэ. Свет звёзд над долиной… Что же. Вполне в духе Эветты выдумать такое заковыристое имечко!

— Меня можешь называть, — я чуть было не произнёс «Арьнен», но вдруг подумал, что кое‑кто мог рассказывать дочерям обо мне. Быть же неким знакомым желания ни малейшего не имелось. — Меня зовут Морьяр. Это значит странник. Странник я и есть.

Краткий урок старому языку вряд ли пошёл в толк. Щуплая малолетка со столь длинным, поэтичным и тяжело произносимым именем продолжала непредставительно подвывать, размазывая по щекам сопли и слюни. Попутно я отметил, что она была невероятно похожа на сестру. Такие же светлые волосы цвета выгоревшей соломы и большие серые глаза, в зависимости от освещения, отливающие то голубым, то зелёным оттенком. Возраста они были вроде как одного тоже. Быть может являлись близняшками? Но… я хоть убей не мог вспомнить черт лица той второй! В памяти остался только взгляд, мысли о котором резко испортили аппетит. Так что я скормил остатки склизковатой картошки коню, всё равно бы к полудню испортилась, и, отряхнув руки, начал собираться в дорогу. Девочка тут же заозиралась и заёрзала, однако моё вчерашнее намерение дать ей сбежать осталось в прошлом. Ныне я задался целью всерьёз позаботиться о судьбе своего Шершня, а потому с исключительно благими намерениями рыкнул:

— А ну сиди смирно!

Она выдала новый жалостливый всхлип.

— Мама! Я к маме хочу. Мама! Мамочка!

— И помалкивай. Не раздражай своим нытьём лучше, а не то отстегаю!

Кажется, стратегия угрозы сработала. Девочка, конечно, сжалась в беспомощный комочек, обнимая колени руками, но раздражающих звуков производить стала меньше. Значительно меньше.

Любопытно. Почему человеческие дети выдают такие мерзкие трели? Неужели создатель человечества посчитал подобное усладой для слуха? Усладой, потому что иначе мои логические размышления об его интеллекте заходят в тупик. Разве мог детский плач вызывать в ком-либо желание не уничтожить источник звука как можно скорее, а, напротив, находиться к нему поближе? Люди самоотверженно не вымирали только из-за чрезмерной ответственности за потомство, наверное. Зачем создавать такой шаткий вид?

Взяв плащ, я отряхнул его от налипшего сора. Затем вымыл горшочек, тщательно вытер его и, переместив туда опиум, аккуратно положил в сумку. После повесил ношу на Опала. Оставалось только сесть на коня да помчаться во весь опор в Юдоль.

— Вставай. Поедем верхом.

Моя проблема послушно встала, заметно дрожа и виновато не поднимая взгляда от земли. На светлом голубом однотонном платьице, доходящим почти до щиколоток и подпоясанным простым плетёным ремешком, виднелось округлое мокрое пятно. Очень большое.

Сначала я удивился. Вроде же трава не была столь влажной, чтобы так однород… а потом до меня дошло.

— Ты чего? Не знаешь, как нужду справлять? — едко выговорил я.

Девочка ещё больше осунулась и всё же промямлила:

— Я сидела смирно. Как вы говорили.

Хм… Ну, может стратегия угрозы сработала чрезмерно эффективно. Во всяком случае, неловко стало уже мне самому.

Но не мог же я в этом признаться!

— В другой раз о самом необходимом всё-таки говори, — стараясь произнести фразу максимально внушительнее, внёс я поправку в правила. Не хватало ещё, чтобы во время скачки подобный казус произошёл! — Ясно тебе?

— Повтори, а то тебя вообще не слышно. Комар пищит громче.

Громче не стало.

— Тогда иди к воде. Умойся и прополощи одежду.

Она уж юркнула было меж кустов к озеру, как я зычно приказал:

— Стой! — сказав это, я открыл сумку, вытащил наружу свою чёрную рубашку и швырнул ей. Девочка её, естественно, не поймала. — Руки тебе для чего даны?! А ну подними да отряхни!

— Мама, мамочка, — подвывая, она всё же послушно подняла одежду.

— Вот. Умоешься, наденешь и чтоб живо сюда обратно! Только попробуй куда в сторону шмыгнуть. Найду! И потом прутом по жопе отстегаю!

Получив в своё распоряжение несколько минут ничего неделания, я снова присел на бревно и всерьёз задумался насколько верен мой подход к взаимодействию с доставшимся мне Шершнем. До этого момента мне, будучи взрослым, не приходилось общаться ни с одним ребёнком…

Нет. Не совсем так.

Я взаимодействовал с детьми, когда создавал круги обращения и трансформировал их тела. Мне доводилось видеть, как прочие люди и нелюди вели себя с ними. Но вот чтобы вот так близко? Взяв на себя роль некоего опекуна?

У меня аж неприятные мурашки пробежали по телу. Откуда мне знать, как действовать правильно? Всё, что я мог, так это поступать аналогично мэтрам в Чёрной Обители, когда из дворового мальчишки перешёл в класс учеников.

Хотя, нет. Мэтры то вели себя с нами куда как вежливее.

… Может, это влияние оставшейся мне подсознательной памяти о собственных родителях?

Тем временем девочка вернулась. Моя чёрная рубашка доходила ей до колена и несмотря на то, что я обладал тщедушным телосложением, в целом оказалась невероятно велика. Особенно длинна в рукавах. Не выдержав, я подошёл ближе и закатал их, прежде чем подпоясать малявку ремешком, который она вместе с мокрющим платьем держала в подрагивающих руках.

— Постирала? Не головой кивай, а говори. Не язык же проглотила?

— Я же просил перестать шептать!

Опаньки! В глазах, что на меня вдруг посмотрели, раздражение и ненависть всё же превысили страх. В девчонке снова просыпался зверёныш.

— Элдори… Элдрианэ… Тьфу! Куда такой малявке столь длинное имя? И не выговоришь его толком. Будешь Элдри.

— Я Элдорианэ.