• Читалка
  • приложение для iOs
Download on the App Store

«Драмы»

0

Описание

отсутствует

Настроики
A

Фон текста:

  • Текст
  • Текст
  • Текст
  • Текст

Шрифты

  • Аа

    Roboto

  • Аа

    Garamond

  • Аа

    Fira Sans

  • Аа

    Times

  • Аа

    Iowan

  • Аа

    San Francisco

  • Аа

    SF Serif

  • Аа

    New York

  • Аа

    Helvetica Neue

  • Аа

    Arial

  • Аа

    Georgia

  • Аа

    Times New Roman

  • Аа

    Courier

  • Аа

    Courier New

  • Аа

    Menlo

  • Аа

    SF Mono

Педро Кальдерон де ла Барка Драмы

Издание подготовили

Н. И. БАЛАШОВ и Д. Г МАКОГОНЕНКО

От редколлегии

Книга была завершена и отредактирована, когда мы узнали, что 28 октября 1986 г. скончался ответственный редактор книги и один из деятельнейших членов Редколлегии серии "Литературные памятники" академик Георгий Владимирович Степанов.

Академик Г. В. Степанов ушел от нас в полном расцвете творческих сил: ему было 67 лет (он родился 9 апреля 1919 г.). Широкий специалист в области общего языкознания, романских литератур и языков, Г. В. Степанов во второй половине XX в. безусловно был у нас в стране ведущим специалистом. Он скончался академиком АН СССР и иностранным членом Королевской Испанской академии, а начинал свою испанизическую деятельность на полях Народно-революционной войны в Испании 1936-1939 гг. Когда в последнее десятилетие он смог снова посещать пробуждающуюся Испанию, то в лекционных залах на тысячи дружеских взглядов он встречал и взгляды врагов. Они, рассказывал Георгий Владимирович, однажды для того что ли, чтобы показать свою осведомленность, повезли его по местам боев, в которых он участвовал когда-то...

Но весы советско-испанских культурных связей склонялись не в сторону тех, кто лелеял отчуждение, а в сторону, которую представлял Г. В. Степанов. Он сам сделал необыкновенно много для этого. Перевел и издал книги лучших испанских писателей XX в. — "Алую зарю" Пио Барохи, новеллы Унамуно, "Хутор" Бласко Ибаньеса, книги современного кубинца Онелио Хорхе Кардосо, боливийца Аугусто Сеспедеса, классиков XIX в.

Испанист Г. В. Степанов одним из первых оценил значение культуры латиноамериканского Нового Света. Из европейских языков испанский, после английского, наиболее распространен в современном мире. В Латинской Америке он имеет свою специфику и отличия в разных странах. Теоретические основы изучения испанского языка в странах Латинской Америки — важнейшая научная и практическая задача. Ей посвящена книга Г. В. Степанова "Испанский язык в странах Латинской Америки". Под редакцией Г. В. Степанова в 1985 г. вышел первый том пятитомной "Истории литератур Латинской Америки" и в 1988 г. выходит второй том.

В последние годы жизни Георгий Владимирович Степанов все большее внимание уделял великой испанской классике, осознавая, что Сервантес, как Шекспир, Гете, Толстой и все более входящие в мировой культурный оборот Низами, Руставели, Саади, Кабир, — являются знаменателями процесса взаимопонимания народов.

Под редакцией Г. В. Степанова в "Литературных памятниках" вышел Бальтасар Грасиан (1981); теперь выходит Кальдерон. По его замыслу будет осуществлено "большое издание" "Дон Кихота" с приложением обширного научного аппарата.

Начало настоящей книге положила проведенная в 1981 г. в Москве по случаю 300-летия с года смерти писателя конференция "Кальдерон и испанская культура XVII в.". Материалы конференции опубликованы небольшим тиражом в научном издании "Iberica (II). Кальдерон и мировая культура" (1986). Открывает издание "Слово о Кальдероне" Г. В. Степанова. Воспроизведением этой — может быть самой краткой в истории литературы содержательной статьи о великом драматурге — мы завершаем вступление к книге.

"Кальдерон — одна из центральных фигур в европейской художественной культуре XVII в. Он был выдающимся сыном великого столетия, за которым традиция, как это ни странно, не закрепила особого эпитета — наименования. Хронологически это столетие обрамляют век Возрождения и век Просвещения. XVII век — своенравный наследник эпохи Ренессанса. Своенравие его сказалось в капризно-причудливой избирательности по отношению к прежним ренессансно-демократическим идеалам и своеволие — в выдвижении принципиально новых идей о мироустройстве и об устройстве человеческой жизни, личной и общественной.

Творческое наследие Кальдерона постоянно пересматривалось и по-разному оценивалось не только современниками, но и от эпохи к эпохе, от страны к стране в зависимости от эстетических и этических норм и концепций, присущих нациям и народам в разные периоды их духовного развития.

О жизни и творчестве Кальдерона было создано немало легенд. Житейские легенды возникали от скудости биографических данных о великом драматурге, противоречивость, запальчивая пристрастность в оценках его творчества — от недостатка методологической строгости и исторической объективности в исследовательской практике.

Потребовалось немало времени, чтобы исследователи пришли к, казалось бы, простой идее рассматривать творчество Кальдерона в контексте знаменитого "века без названия", с одной стороны, и к серьезным попыткам объяснения непреходящей значимости кальдероновских творений для духовной жизни последующих поколений — с другой.

Когда говорят о том, что XVII век составил эпоху в развитии науки или положил начало науке нового времени, то тем самым подчеркивают только одну из сторон развития общественного сознания. Однако следует заметить, что в области художественного сознания XVII столетие, впитавшее в себя прогрессивный опыт предшествующих эпох, было тоже поворотным: в процессах развития различных форм общественного сознания наблюдался примечательный параллелизм.

Кеплер, один из творцов астрономии нового времени, не только провел резкую грань между "мыслимой идеей круга" и "действительным путем планеты", но и вообще развеял "чары округленности", установив эллиптичность планетных орбит. Кальдерон, кажется, первым сказал о небе, что это не небо, и, может быть, оно не голубое, он был первым художником слова, который преобразил абстрактные тезисы о смысле жизни в "поэтические тексты", создав философские драмы "Жизнь есть сон" ("La vida es sueno") и "В этой жизни все истина и все ложь" ("En esta vida todo es verdad у todo es mentira").

Идея о том, что в искусстве средства воспроизведения тем эффективнее, чем резче они отличаются от изображаемого предмета, в XVII в. стала теснить прежние, возрожденческие принципы правдоподобия, подражания природе, простоты и уравновешенности. И дело не только в том, что Кальдерон нарушает правду истории или географии, сообщая, что Россию от Швеции отделяет река Дунай, или превращая Иерусалим в морской порт, а в том художественно-эстетическом ракурсе, с которого он зрит мир и заброшенного в него человека. Кальдерон, как бы отрываясь на крыльях философии от бренной земли, зависает в воздухе и обретает способность видеть человеческие достоинства, добродетели и пороки в их самых общих очертаниях, схематизированных и предельно обобщенно мыслимых.

Немецкие романтики нарекли Кальдерона "поэтом чести". Это правильно в том смысле, что из всех возможных регуляторов гармонического общественного устройства Кальдерон избирает ключевое категориальное понятие чести. Понятие "честь", имеющее значение некоего универсального морального принципа поведения отдельного человека, приобретает у Кальдерона смысл основного регулятора социальных отношений, фундамента общественного блага, при том, что функция носителя абсолютной идеи чести приписывается в первую очередь королю. Однако следует подчеркнуть, что чувство чести, порядочности в отношениях с людьми, чистоплотности в поступках и помыслах всегда остро переживалось в Испании всеми — от сеньора типа Дон Кихота до крестьянина Санчо. Притча о горностае была широко известна во всех слоях общества, и Кальдерон представил ее в своих драмах чести в наиболее обобщенной, абстрагированной и схематизированной форме. Содержание общенародной притчи следующее. Чтобы поймать горностая, охотники устраивают грязную лужу и гонят на нее животное. Зверек предпочитает умереть, но не замараться в грязной жиже. Может быть, именно поэтому шкурка горностая стала подбоем королевской мантии и символом жертвенно-незапятнанной чести. Если понятие чести Кальдерон использует как наиважнейшую категорию применительно к конкретному сообществу себе подобных — к нации испанцев, то любовь и вера приобретают в его произведениях некий космический принцип, посредством которого усмиряется стремящаяся к распаду вселенная под напором разнонаправленных сил и обилия несогласующихся между собой форм. Любовь в понимании Кальдерона помогает разуму проложить дорогу не только к людям, но к вещам и событиям. Любовь у Кальдерона нерасторжимо связана с верой, которая означает не только сверхъестественную христианскую добродетель, но и обыденную доверчивую преданность и верность в действиях и поведении всякого "естественного" человека. Способность доверять, т. е. способность постичь нравственную ценность другой личности, требует душевной стойкости. Требование душевной стойкости тем более важно, что сама вера, если она не слепа, включает в себя момент риска. Вера в другую личность без надежных оснований и гарантий превращается в высшее испытание моральной стойкости и подлинный критерий в отношениях человека к человеку. Такими видел Кальдерон источники моральной силы, способной противостоять трагическим коллизиям, обнаружившимся в "веке без названия".

Кальдерона, как и других художников и мыслителей, глубоко волновала тема бессмертия. Если под бессмертием понимать существование личности в сознании потомков, то драматург-мыслитель Кальдерон, давший миру идеи-образы на все времена, может быть причислен к бессмертным".

Дама привидение[1]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дон Мануэль

Косме, слуга

Родриго, слуга

Донья Анхела

Донья Беатрис

Клара, служанка

Исабель, служанка

Действие происходит в Мадриде.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Дон Мануэль, Косме, одетые по-дорожному[2]

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Донья Анхела, Исабель, закутанные в мантильи до глаз[7]. — Те же.

Донья Анхела

(Обе уходят очень поспешно.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Луис, Родриго. — Дон Мануэль, Косме.

(Косме подходит. Дон Мануэль отходит к стороне.)

(Косме задерживает его.)

Дон Мануэль (в сторону)

(Толкает его.)

Дон Мануэль (в сторону)

(Подходит.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Обнажают шпаги и бьются.)

Донья Беатрис, Клара, в мантильях. Дон Хуан и толпа. — Те же.

Донья Беатрис

Донья Беатрис

Дон Хуан (к Дону Луису)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль (в сторону)

Дон Луис (в сторону)

Косме (в сторону)

(Дон Мануэль, Дон Хуан и Косме уходят.)

Дон Луис, Донья Беатрис, Клара, Родриго.

Донья Беатрис

Донья Беатрис

Донья Беатрис

(Донья Беатрис и Клара уходят.)

Дон Луис, Родриго.

Обиталище Доньи Анхелы в доме Дона Хуана.

Донья Анхела, Исабель.

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Дон Луис. — Донья Анхела, Исабель.

Донья Анхела

Донья Анхела (в сторону)

Донья Анхела

Исабель (в сторону)

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела (в сторону)

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела, Исабель.

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

СЦЕНА 10-я

Комната Дона Мануэля. Подвижной шкаф с полками; на них хрусталь. Жаровня и пр.

Дон Хуан, Дон Мануэль, Слуга со свечой, затем Дон Луис и Второй Слуга.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Входит Дон Луис и Слуга с покрытой корзиной, в ней шпага, тщательно уложенная.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

СЦЕНА 11-я

Косме, нагруженный чемоданами и подушками.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(В сторону.)

(Все уходят, кроме Косме.)

СЦЕНА 12-я

(Открывает чемодан и вынимает кошелек.)

СЦЕНА 13-я

Донья Анхела, Исабель, выходят через дверь, скрытую шкафом.

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

(Вынимает все в порядке перечисления и разбрасывает вещи по комнате.)

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

(Садится писать.)

(Вынимает деньги из кошелька и кладет в него угли.)

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

(Уходят через шкаф.)

СЦЕНА 14-я

(Рассматривает содержимое кошелька.)

СЦЕНА 15-я

Дон Мануэль, Дон Хуан, Дон Луис. — Косме.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

СЦЕНА 16-я

Дон Мануэль, Косме.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Входит в альков.)

(Дон Мануэль возвращается с письмом.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

"Весьма заботит меня ваше здоровье, ибо я была причиною вашей опасности[10]. И потому, благодарная и огорченная, умоляю вас известить меня о нем и принять мои услуги. И для того и для другого случай найдется, ответ можно оставить там, где вы нашли это письмо. Заметьте, что во всем этом должно соблюсти тайну, ибо в тот день, когда кто-нибудь из друзей об этом узнает, я потеряю честь и жизнь".

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Обиталище Доньи Анхелы.

Донья Анхела, Донья Беатрис, Исабель.

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

"Красивая волшебница, кто бы ни были вы, Этому рыцарю томимому сострадающая и с достаточным участием заботы его уменьшающая, молю вас, соизвольте меня осведомить, кто он, жестокосердец низкий, кто он, языческий злодей, который в злых чарах вас держит окованную, дабы вторично во имя ваше, излеченный от минувших ран, вступил я в битву необычную, хотя бы должен был в ней умереть, ибо в жизни не более преимуществ, чем в смерти, если рыцарь наклонен исполнить свой долг. Даятель света вас да защитит, и меня да не забудет.

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Беатрис

Дон Хуан. — Те же.

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Анхела

(Хочет уйти.)

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Анхела, Донья Беатрис, Исабель.

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Беатрис

(Хочет уйти.)

Дон Луис. — Те же.

Донья Беатрис

Донья Беатрис

Донья Беатрис

(Хочет уйти, Дон Луис ее задерживает.)

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Анхела

Родриго. — Дон Луис.

Дон Мануэль. — Те же.

Дон Мануэль (в сторону)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Луис (в сторону)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Дон Луис и Родриго уходят.)

Дон Мануэль.

Дон Мануэль

Косме. — Дон Мануэль.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Комната Дона Мануэля.

Исабель, выходит из-за шкафа, с покрытой корзиной.

СЦЕНА 10-я

Косме, со светильником. — Исабель.

(Идет вперед, Исабель сзади него, ускользая от возможности, чтоб он ее увидал.)

Исабель (в сторону)

Исабель (в сторону)

(Ударяет его и тушит свет.)

СЦЕНА 11-я

Дон Мануэль. — Исабель, Косме.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Исабель (в сторону)

Дон Мануэль

(Исабель наталкивается на Дона Мануэля, и он ухватывается за ее корзину.)

Исабель (в сторону)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Исабель (в сторону)

(Уходит, оставляя корзину в его руках.)

Дон Мануэль

СЦЕНА 12-я

Косме, со светом. — Дон Мануэль.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

"В то короткое время, что вы живете в этом доме, нельзя было более приготовить белья. По мере того как оно будет готовым, его будут приносить. Касательно того, что вы говорите о друге, в убеждении, что я дама Дона Луиса, уверяю вас, что не только я не его дама, но и не могу ей быть. И об этом при личном свидании, которое не замедлит. Да хранит вас Бог".

Дон Мануэль

(Дает бумаги Косме, тот кладет их на стул. Дон Мануэль пишет.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

СЦЕНА 13-я

Комната Доньи Анхелы.

Донья Анхела, Донья Беатрис, Исабель.

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

СЦЕНА 14-я

Дон Луис, за занавесом. — Те же.

Дон Луис (в сторону)

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Дон Луис (в сторону)

Донья Беатрис

Дон Луис (в сторону)

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Дон Луис (в сторону)

Донья Беатрис

Дон Луис (в сторону)

Донья Анхела

СЦЕНА 15-я

Дон Хуан. — Донья Анхела, Донья Беатрис, Исабель.

Донья Беатрис

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела (в сторону)

Донья Анхела

(В сторону, к ней.)

(Донья Анхела и Исабель уходят.)

СЦЕНА 16-я

Донья Беатрис, Дон Хуан.

Донья Беатрис

Донья Беатрис

Донья Беатрис

СЦЕНА 17-я

Косме, убегает от Дона Мануэля, а тот преследует его.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Косме уходит и возвращается.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

СЦЕНА 18-я

Комната Дона Мануэля.

Донья Анхела и Исабель, выходят из шкафа.

Донья Анхела

Донья Анхела

(Исабель уходит, закрывая шкаф.)

СЦЕНА 19-я

Дон Мануэль, Косме, впотьмах. — Донья Анхела.

Косме (говоря тихонько со своим господином, стоящим у двери.)

Дон Мануэль

Донья Анхела

(Вынимает свечу, которая была в потайном фонаре.)

Косме (в сторону, к своему господину)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

(Донья Анхела вставляет свечи в канделябры, находящиеся на столе, берет кресло и садится к ним спиной.)

Донья Анхела

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Подходит и хватает ее за руку.)

Донья Анхела (в сторону)

Донья Анхела (в сторону)

Донья Анхела

Дон Мануэль (в сторону)

Донья Анхела

Дон Мануэль

(Вынимает шпагу.)

Донья Анхела

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

(Оба уходят.)

СЦЕНА 20-я

Донья Анхела, и тотчас Исабель.

Донья Анхела

(Исабель приходит через шкаф.)

Донья Анхела

(Обе уходят и замыкают шкаф.)

СЦЕНА 21-я

Дон Мануэль, Косме.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Дон Мануэль берет у него свечу, входит в альков и снова выходит.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Комната Доньи Анжелы.

Дон Мануэль, впотьмах. — Исабель ведет его.

(Уходит и запирает дверь.)

Дон Мануэль

(Смотрит через замочную скважину.)

(Дверь открывается, и выходят несколько служанок; они приносят салфетки, сладости и воду. Все, проходя, делают поклон, а сзади всех Донья Анхела, богато разодетая.)

Донья Анхела, Служанки, Донья Беатрис. — Дон Мануэль.

Донья Анхела (в сторону, к Донье Беатрис)

Донья Беатрис

Донья Анхела

(К Дону Мануэлю.)

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

Донья Анхела

Донья Беатрис (в сторону)

(Все подходят с салфетками, водой и несколькими коробками с сухим вареньем.)

Донья Анхела

Донья Беатрис

Дон Мануэль (в сторону)

Дон Хуан. — Те же.

Дон Хуан (за сценой)

Донья Анхела (в сторону)

Донья Беатрис (в сторону)

Дон Мануэль (в сторону)

Донья Анхела

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Хуан (за сценой)

Дон Мануэль

(Дон Мануэль уходит за Исабель.)

Дон Хуан (за сценой)

Донья Анхела

(Донья Беатрис уходит, и входит Дон Хуан.)

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

Донья Анхела

(Уходит, и Донья Беатрис возвращается.)

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Комната Дона Мануэля.

Дон Мануэль и Исабель, выходят впотьмах из шкафа.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Косме. — Дон Мануэль.

(Идет на ощупь.)

(Наталкивается на Дона Мануэля.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль (в сторону)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Через шкаф выходит Исабель.)

Исабель. — Косме; потом Дон Мануэль.

Исабель (в сторону)

Косме (в сторону)

Косме (в сторону)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Исабель берет Косме за руку и уводит через шкаф.)

Дон Мануэль

Зала Доньи Анхелы.

Донья Анхела. Донья Беатрис. Служанки. — Потом Косме, Исабель.

Донья Анхела (К Донье Беатрис.)

Донья Беатрис

Донья Анхела

(Выходит Исабель, ведя за руку Косме)

Косме (в сторону)

Донья Анхела

Исабель (в сторону, к своей госпоже)

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис (в сторону)

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Анхела

Косме (в сторону)

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Исабель (в сторону)

Донья Анхела (в сторону)

Дон Луис. — Те же.

Дон Луис (за сценой)

Донья Беатрис (в сторону)

Дон Луис (за сценой)

Донья Анхела (в сторону)

Донья Беатрис

Косме (в сторону)

Исабель (к Косме)

(Дверь открывается, и входит Дон Луис.)

Донья Анхела

Донья Анхела

(Приподнимает один из занавесов и видит Донью Беатрис.)

(Донья Беатрис выходит.)

Донья Беатрис

Донья Анхела

(Исабель и Косме производят шум в шкафу.)

Донья Анхела (в сторону)

(Берет свечу.)

СЦЕНА 10-я

Донья Анхела, Донья Беатрис, Слуги.

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

Донья Беатрис

Донья Анхела

СЦЕНА 11-я

Комната Дона Мануэля.

Исабель, Косме, Дон Мануэль. — Потом Дон Луис.

Дон Мануэль

(Входит Дон Луис со свечой.)

Дон Луис (в сторону)

(Прячется под стол.)

Дон Мануэль

(Кладет руку на свою шпагу.)

Дон Мануэль

Косме (в сторону)

(Обнажает шпагу.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль (в сторону)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Приподнимает стол и видит Косме.)

Косме (в сторону)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

СЦЕНА 12-я

Дон Мануэль, Дон Луис.

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Рукоятка его шпаги ломается.)

Дон Мануэль

(В сторону.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Дон Луис уходит.)

СЦЕНА 13-я

Дон Мануэль, Косме взаперти.

Дон Мануэль

Косме (за сценой)

Дон Мануэль

(Дон Мануэль входит туда, где Косме.)

СЦЕНА 14-я

Донья Анхела, в мантилье; Дон Хуан, задерживается у двери комнаты. — Дон Мануэль, Косме, за сценой.

(В сторону.)

Донья Анхела

(Выходит Дон Мануэль и Косме.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

(Косме замечает Донью Анхелу)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль (в сторону)

(К Донье Анжеле.)

(В дверь стучат.)

Дон Мануэль

Донья Анхела

Дон Мануэль

(Донья Анхела становится за Доном Мануэлем, Косме открывает дверь.)

СЦЕНА 15-я

Дон Луис. — Донья Анхела, Дон Мануэль, Косме.

(Идет к Донье Анхеле и обнажает шпагу.)

Дон Мануэль

Дон Мануэль

Дон Мануэль

СЦЕНА 16-я

Донья Беатрис, Исабель, Дон Хуан. — Те же.

Донья Беатрис

Донья Беатрис

(К Дону Мануэлю.)

Дон Мануэль

Стойкий принц[21]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дон Фернандо, принц

Дон Энрике, принц

Дон Хуан Кутиньо

Царь Феса, старик

Мулей, начальник армии

Брито, шут

Альфонсо, король Португалии

Таруданте, царь Марокко

Феникс, инфанта

Португальские солдаты

Сцена в Фесе и его окрестностях и в окрестностях Танхера. — Действие начинается в 1437 году.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Сад Царя Фесского.

Пленники выходят с пением; Сара.

Первый пленник

Второй пленник

Третий пленник

Пленники (поют)

Роза. — Те же.

(Пленники уходят.)

Феникс, Эстрелья и Селима, как бы кончая одевать Инфанту. — Сара, Роза.

(Ей дают зеркало.)

Царь, с портретом. — Те же.

Феникс (в сторону)

(В сторону.)

(В сторону.)

Феникс (в сторону)

(Слышен пушечный выстрел.)

Мулей, с жезлом главнокомандующего. — Те же.

(В сторону.)

Феникс (в сторону)

Мулей (в сторону)

(Царь и дамы садятся.)

Мулей (в сторону)

Феникс, Мулей, Сара, Роза, Эстрелья, Селима.

Побережье Танхера.

За сценой слышен звук рожка, шум высадки на берег, затем выходят Дон Фернандо, Дон Энрике, Дон Хуан Кутиньо и португальские солдаты.

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

Брито, Дон Фернандо, Дон Энрике, португальские солдаты.

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Хуан. — Те же.

Дон Фернандо

Дон Энрике

(За сценой слышен призыв к оружию.)

СЦЕНА 10-я

Другой пункт побережья. Дон Хуан и Дон Энрике, сражаются с несколькими маврами.

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

СЦЕНА 11-я

Дон Фернандо, со шпагой Мулея, и Мулей, с одним только щитом.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Мулей (за сценой)

Дон Фернандо

Мулей (за сценой)

Дон Фернандо

Мулей (за сценой)

Дон Фернандо

(За сценой слышны барабаны и трубы.)

СЦЕНА 12-я

Дон Энрике, Дон Фернандо.

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

СЦЕНА 13-я

Дон Хуан. — Дон Фернандо, Дон Энрике.

Дон Фернандо

(Уходят с обнаженными шпагами, и возникает битва.)

СЦЕНА 14-я

(Бросается на землю.)

СЦЕНА 15-я

Мавр, с обнаженным мечом нападает на Дона Энрике. — Брито, на земле.

Дон Энрике

(Топчут лежащего Брито и уходят.)

СЦЕНА 16-я

Мулей и Дон Хуан, Кутиньо, сражаясь. — Брито.

(Уходят оба.)

СЦЕНА 17-я

Дон Фернандо, отступая перед Царем и другими маврами. — Брито.

Дон Фернандо

СЦЕНА 18-я

Дон Хуан, становится рядом с Доном Фернандо. — Те же.

СЦЕНА 19-я

Мулей; потом Дон Энрике. — Те же.

Дон Фернандо

(Входит Дон Энрике.)

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Мулей (в сторону)

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

СЦЕНА 20-я

Мавры. — Брито.

Первый мавр

Второй мавр

(Встает и нападает на них.)

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Горный склон близ садов Царя Фесского.

Феникс, и тотчас Мулей.

Дон Фернандо, три пленника. — Мулей.

Первый пленник

Второй пленник

Третий пленник

Дон Фернандо

Первый пленник

Второй пленник

(Пленники уходят.)

Дон Фернандо, Мулей.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Царь. — Дон Фернандо.

Дон Фернандо

Дон Хуан. — Те же.

Дон Фернандо

Дон Энрике, одетый в траур, со свернутым листом. — Те же.

Дон Энрике (к Царю)

Дон Фернандо

Дон Энрике

(Они обнимаются.)

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Фернандо

(Разрывает полномочие, которое привез Энрике.)

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Селин, Мавры. — Те же.

Дон Энрике

Дон Фернандо

(Его уводят.)

Дон Энрике

Мулей (в сторону)

Селин; Дон. Фернандо, как пленник, в цепях; потом пленники.

Дон Фернандо

(Входят несколько пленников, и в то время как они роют в саду, один из них поет.)

Первый пленник (поет)

Дон Фернандо

Второй пленник

Дон Фернандо (в сторону)

Второй пленник

Дон Фернандо

Третий пленник

СЦЕНА 10-я

Дон Хуан и второй пленник. — Те же.

Второй пленник

Третий пленник

СЦЕНА 11-я

Дон Фернандо, с двумя ведрами воды. — Те же.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Второй пленник

Первый пленник

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

СЦЕНА 12-я

Сара, с небольшой корзиной. — Те же.

Дон Фернандо

Первый пленник

Дон Фернандо

(Уходит Инфант, и все уступают ему дорогу. Сара остается.)

СЦЕНА 13-я

Феникс, Роза, Сара.

СЦЕНА 14-я

Дон Фернандо, с цветами. — Феникс, Сара, Роза.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

(Феникс, Сара и Роза уходят.)

СЦЕНА 15-я

Мулей. — Дон Фернандо.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

СЦЕНА 16-я

Царь. — Мулей.

Царь (в сторону)

Мулей (в сторону)

СЦЕНА 17-я

Дон Фернандо. — Мулей.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Зал в летнем помещении Мавританского Царя.

Мулей, Царь.

Мулей (в сторону)

Феникс. — Те же.

Селин. — Те же.

Феникс (в сторону)

Мулей (в сторону)

(Селин уходит.)

(Они садятся.)

Дон Альфонса и Таруданте, входят с разных сторон. — Те же.

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Таруданте (к Феникс)

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Таруданте (в сторону)

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

Царь, Феникс, Мулей, Таруданте.

Мулей (в сторону)

Мулей (в сторону)

Улица в Фесе.

Дон Хуан, Брито и другие пленники, выносят Дон Фернандо и сажают его на циновку.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Первый пленник

Дон Фернандо

Второй пленник

Третий пленник

(Пленники уходят.)

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Царь, Таруданте, Феникс, Селин. — Дон Фернандо, Брито.

Царь (к Таруданте)

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо (к Таруданте)

Дон Фернандо (к Феникс)

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Хуан, с хлебом. — Дон Фернандо, Брито.

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

Дон Фернандо

(Его уносят на руках.)

Побережье вдали от города Феса. — Ночь, Дон Альфонса, солдаты с мушкетами.

Дон Альфонсо

СЦЕНА 10-я

Дон Энрике. — Те же.

Дон Энрике

Дон Альфонсо

Дон Энрике

Дон Альфонсо

Дон Энрике

Дон Альфонсо

Дон Энрике

СЦЕНА 11-я

Дон Фернандо. — Те же.

Дон Фернандо (за сценой)

Дон Альфонсо

Дон Энрике

Дон Альфонсо

(Появляется инфант Дон Фернандо, в рыцарской одежде своего ордена и с зажженным факелом.)

Дон Фернандо

Дон Энрике

Дон Альфонсо

СЦЕНА 12-я

Внутренняя часть стен Феса.

Царь и Селин; в вышине Дон Хуан с одним пленником, и гроб, в котором, по-видимому, находится Инфант.

СЦЕНА 13-я

Внешняя часть стен Феса.

Отдаленный бой барабанов; впереди идет Дон Фернандо, с зажженным факелом, за ним Дон Альфонса, Дон Энрике и солдаты, ведущие захваченных в плен Таруданте, Феникс и Мулея; потом Царь и Селин.

Дон Фернандо

Дон Альфонсо

(На стену выходят Царь и Селин.)

Дон Альфонсо

Дон Энрике

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

(Уходит со стены.)

(Гроб спускают на веревках по стене.)

Дон Альфонсо

Дон Энрике

СЦЕНА 14-я

Царь, Дон Хуан, пленники. — Те же.

Дон Альфонсо

Дон Альфонсо

(К пленникам.)

Дон Альфонсо

Луис Перес Галисиец[37]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Луис Перес

Мануэль Мендес

Дон Алонсо де Тордойя

Хуан Баутиста

Адмирал Португалии

Педро, шут

Исабель, сестра Луиса Переса

Донья Хуана, дама

Донья Леонор, дама

Касильда, служанка

Коррехидор

Следственный Судья

Альгвасилы

Действие происходит в Сальватиерре, в ее окрестностях и в окрестностях Санлунара.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Зал в загородном доме Луиса Переса близ Сальватиерры.

Луис Перес, с обнаженным кинжалом, настигающий Педро; Исабель и Касильда удерживают его.

Педро (в сторону)

(Уходит, и с ним Касильда.)

Луис, Исабель.

Касильда; потом Мануэль Мендес, Луис.

Луис (в сторону)

(Касильда уходит, и входит Мануэль Мендес).

(Становится на колени.)

(Мануэль уходит).

Исабель. — Луис.

(За сценой слышен звук шпаг.)

Альгвасилы. — Те же.

Альгвасил 1-й (за сценой)

Альгвасил 2-й (за сценой)

Альгвасил 1-й (за сценой)

(За сценой выстрелы.)

Дон Алонсо, с обнаженной шпагой. — Луис, Исабель.

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Узкий проход между двух возвышенностей.

Луис, Дон Алонсо.

Коррехидор

(Делает черту.)

Коррехидор

Коррехидор

Альгвасил 1-й

(Отступает, нанося шпагой удары.)

Альгвасил 1-й (за сценой)

Альгвасил 2-й (за сценой)

Роща на берегу реки.

Донья Хуана и Мануэль.

Донья Хуана

Донья Хуана

Дон Алонсо; потом Альгвасилы. — Донья Хуана, Мануэль.

Дон Алонсо

Донья Хуана

(Приближается к Дону Алонсо.)

Дон Алонсо

Альгвасилы (за сценой)

Дон Алонсо

СЦЕНА 10-я

Луис, потом один Альгвасил, за сценой. — Те же.

Дон Алонсо

Донья Хуана (в сторону)

Альгвасил 1-й (за сценой)

Дон Алонсо

Дон Алонсо

(Луис Перес ухватывает Дона Алонсо, отходит с ним и бросается в реку.)

Луис (за сценой)

Донья Хуана

Луис (за сценой)

Луис (за сценой)

Луис (за сценой)

Донья Хуана

СЦЕНА 11-я

Другое место на противоположном берегу реки, уже в Португалии.

Адмирал Португалии и Донья Леонор, в охотничьем наряде.

Донья Леонор

Донья Леонор

СЦЕНА 12-я

Педро. — Адмирал, Донья Леонор.

СЦЕНА 13-я

Луис Перес и тотчас Дон Алонсо. — Те же.

Луис (за сценой)

Донья Леонор

Донья Леонор

Дон Алонсо (за сценой)

Донья Леонор

(Луис и Дон Алонсо выходят мокрые.)

Дон Алонсо

(В сторону.)

(Отступает.)

(В сторону.)

СЦЕНА 14-я

Адмирал, Донья Леонор, Луис, Дон Алонсо.

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Альфонсо

Донья Леонор

Дон Алонсо

Адмирал (в сторону)

Донья Леонор

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Донья Леонор

Дон Алонсо

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Поле в окрестностях Санлунара.

Мануэль и Донья Хуана, как путники.

Донья Хуана

Донья Хуана

Донья Хуана

Педро. — Донья Хуана, Мануэль.

Донья Хуана

(Донья Хуана уходит.)

Мануэль, Педро.

(За сценой бьют в барабан.)

Луис Перес, солдаты. — Педро.

Педро (в сторону)

Солдат 1-й

Солдат 1-й

Солдат 2-й

(Солдаты уходят.)

Педро (в сторону)

Луис (про себя)

Луис (не видя и не слыша Педро)

Луис (про себя)

Луис (про себя)

(Узнает его и приходит в смущение.)

Мануэль. — Луис, Педро.

(Обнимаются.)

(К Педро.)

Луис, Мануэль.

Дон Алонсо. — Луис, Мануэль.

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Зала в благородном доме Луиса Переса.

Исабель, Касильда.

Педро. — Исабель, Касильда.

Педро (в сторону)

СЦЕНА 10-я

Хуан Баутиста. — Исабель, Касильда, Педро.

Хуан (в сторону)

СЦЕНА 11-я

Хуан Баутиста, Педро.

СЦЕНА 12-я

СЦЕНА 13-я

Исабель, Касильда, Инес. — Педро.

(В дверь стучат.)

Педро (в сторону)

(В сторону.)

(Возвращается Педро, испуганный.)

(В сторону.)

(Служанки входят.)

СЦЕНА 14-я

Луис Перес. — Исабель, Педро.

Педро (в сторону.)

Педро (в сторону)

(Отходит.)

(К Педро.)

(Ударяет его.)

(Встает и смотрит им вослед.)

СЦЕНА 15-я

Зала в доме Судьи в Сальватиерре.

Следственный Судья и Слуга; потом другой.

(Слуга ставит стол со свечами и бумагами.)

(Входит другой слуга.)

(Слуга 2-й уходит.)

СЦЕНА 16-я

Луис Перес, Мануэль и Слуга 2-й. — Судья, Слуга 1-й.

(говоря отдельно с Мануэлем у двери)

(Слуги уходят.)

СЦЕНА 17-я

Судья, Луис.

(В сторону.)

СЦЕНА 18-я

Мануэль. — Судья, Луис.

(Мануэль уходит.)

Судья (в сторону)

(Берет дело.)

(Вырывает его.)

СЦЕНА 19-я

Толпа, и тотчас Мануэль. — Судья, Луис.

Один (за сценой)

Мануэль (за сценой)

(Открывает дверь.)

Толпа (за сценой)

(Входят альгвасилы и вооруженная толпа.)

Судья (к своим)

(Делает так.)

(Они двое становятся по одну сторону представителей правосудия, альгвасилы и толпа — по другую и начинают биться шпагами.)

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Луис Перес, Исабель, Донья Хуана и Мануэль.

Донья Хуана

Дорога у подножья горы.

Луис, Мануэль.

Леонардо. — Луис, Мануэль.

Леонардо (за сценой)

(Выходит.)

Два Крестьянина. — Луис, Мануэль.

Крестьянин 1-й

Крестьянин 2-й

Крестьянин 1-й

Луис (к Мануэлю, который тотчас отходит)

Крестьянин 1-й

Крестьянин 1-й

(Отдает ему деньги.)

(В сторону.)

Крестьянин 1-й

Крестьянин 1-й

Крестьянин 1-й

Крестьянин 1-й

(Крестьяне уходят.)

Дон Алонсо. — Луис, Мануэль в отдалении.

Дон Алонсо (не видя Луиса)

(В сторону)

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Луис, Мануэль.

(Слышен шум.)

(Бросаются наземь, ветви их скрывают.)

Судья, Леонор. — Те же.

Луис (в сторону, к Мануэлю)

Донья Леонор

Альгвасилы ведут связанного Педро. — Те же.

(Альгвасилы и Слуги уходят, уводя с собой Педро.)

Судья, Донья Леонор, Хуан, Баутиста, Луис и Мануэль, спрятавшиеся.

Луис (в сторону, к Мануэлю)

(Мануэль и Луис выходят.)

Хуан (в сторону)

Донья Леонор (в сторону)

Судья (в сторону)

Донья Леонор

(Предъявляет ему лист из судебного дела.)

Донья Леонор (в сторону)

(Стреляет в Хуана Баутиста из пистолета, тот падает наземь.)

(Оба уходят.)

СЦЕНА 10-я

Судья, Донья Леонор; Хуан Баутиста, раненый.

СЦЕНА 11-я

Альгвасилы и Слуги с Педро, который сопротивляется им. — Те же.

Альгвасил (к другому)

(Слуги уходят с альгвасилами.)

Донья Леонор (в сторону)

СЦЕНА 12-я

Луис и Мануэль, потом Судья.

Судья (за сценой)

Судья (за сценой)

СЦЕНА 13-я

Судья с альгвасилами и толпа. — Луис, Мануэль.

(Луис и Мануэль становятся друг к другу спиной и идут, отражая удар кругом, альгвасилы стараются разъединить их.)

(Альгвасилы отступают.)

СЦЕНА 14-я

Другое место горы.

Исабель и Донья Хуана, на вершине скалы.

Донья Хуана

СЦЕНА 15-я

Луис, Мануэль. — Исабель, Донья Хуана.

Донья Хуана

(Хватает большой камень.)

(Восходят вместе на высокую скалу.)

СЦЕНА 16-я

Судья. Альгвасилы. — Те же.

(Слышен выстрел из мушкета, и Луис падает, скатываясь со скалы.)

(Судья и альгвасилы уходят, уводя Луиса).

Донья Хуана

Донья Хуана

(Спускается вниз.)

СЦЕНА 17-я

Дон Алонсо, сильно встревоженный. — Мануэль, Донья Хуана.

Дон Алонсо

Дон Алонсо

СЦЕНА 18-я

Другая местность.

Два альгвасила с Педро.

Альгвасил 1-й

Альгвасил 2-й

Альгвасил 1-й

Альгвасил 1-й

СЦЕНА 19-я

Судья, альгвасилы и толпа с Луисом Пересом, закутанном в плащ. — Те же.

Альгвасил 1-й

Альгвасил 3-й

СЦЕНА 20-я

Донья Леонор, Донья Хуана, Исабель и Слуги, вооруженные. — Те же.

Донья Леонор

Педро (в сторону)

СЦЕНА 21-я

Дон Алонсо, Мануэль и другие. — Те же.

Дон Алонсо

Дон Альфонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Донья Леонор

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

(Бьются, и альгвасилы отступают; с другой стороны Луис Перес выходит свободный)

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Поклонение кресту[42]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Курсио, старик

Альберто, священник

Селио, Рикардо — бандиты

Чилиндрина

Хиль, крестьянин, шут

Брас, Тирсо, Торибио — крестьяне

Юлия, дама

Арминда, служанка

Менга, крестьянка, шутиха

Бандиты, Крестьяне

Действие в Сиене и ее окрестностях.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Лес близ дороги, ведущей к Сиене.

Менга, Хиль.

Менга (за сценой)

Хиль (за сценой)

(Выходят на сцену.)

(За сценой слышится шум.)

(Прячется.)

Эусебио, Лисардо. — Хиль, спрятавшийся.

(Обнажают шпаги и бьются: Лисардо падает наземь, старается подняться и снова падает.)

(Эусебио уносит его на руках.)

Брас, Тирсо, Менга, Торибио. — Хиль.

Зала в доме Курсио, в Сиене.

Юлия, Арманда.

Эусебио. — Те же.

Эусебио (в сторону)

(Эусебио прячется в другой комнате.)

Курсио. — Юлия, Арминда; Эусебио, спрятавшийся.

Юлия (в сторону)

Эусебио (в сторону)

Юлия (в сторону)

(Арманда уходит.)

Курсио, Юлия.

Арминда. — Те же.

СЦЕНА 10-я

Хиль, Менга, Тирсо, Брас и Торибио несут на носилках мертвого Лисардо. — Те же.

СЦЕНА 11-я

Юлия; Лисардо, мертвый; Эусебио.

(Слышен шум, каждый уходит а свою сторону, входят несколько слуг и уносят тело.)

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Рикардо, Селио, Эусебио, одетые бандитами, с мушкетами[48].

(За сценой слышен выстрел.)

(Рикардо и Селио уходят.)

Рикардо, бандиты; Альберта, схваченный ими. — Эусебио.

(Альберто уходит с Рикардо и с разбойниками.)

Чилиндрина. — Эусебио.

Чилиндрина

Чилиндрина

Чилиндрина

Чилиндрина

Чилиндрина

Чилиндрина

(В сторону.)

Чилиндрина

Хиль, Менга. — Эусебио.

(Замечают Эусебио.)

Менга (к Эусебио)

Эусебио (в сторону)

Эусебио (в сторону)

Рикардо, Селио. — Те же.

Хиль (к Эусебио)

(К бандитам.)

Хиль, Менга, привязанные.

Голос (за сценой)

Курсио, Октавио, Брас, Тирсо, солдаты. — Хиль, Менга.

Курсио (в сторону)

(Все уходят, кроме Курсио)

Октавио. — Курсио.

СЦЕНА 10-я

Внешний вид монастыря.

Эусебио, Рикардо, Селио, с лестницей.

(Поднимается по лестнице и уходит.)

СЦЕНА 11-я

Келья Юлии.

Эусебио; Юлия, в постели.

(Отдергивает занавеску и видит спящую Юлию.)

СЦЕНА 12-я

Внешний вид монастыря.

Рикардо, Селио.

СЦЕНА 13-я

Юлия, Эусебио, у окна. — Рикардо, Селио.

(Спускается.)

(Он поднимается, и все трое они уходят, оставляя лестницу.)

СЦЕНА 14-я

Юлия (у окна)

(Спускается по лестнице.)

(Прячется.)

СЦЕНА 15-я

Рикардо, Селио. — Юлия, спрятавшаяся так, что ей их не видно.

(Берут лестницу и уходят; Юлия возвращается туда, где была лестница.)

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Хиль, с множеством крестов и с одним очень большим на груди.

Эусебио. — Хиль, спрятавшийся.

Хиль (в сторону)

Хиль (в сторону)

Эусебио (в сторону)

Рикардо, бандиты; Юлия, одетая в мужскую одежду, лицо у нее закрыто. — Эусебио, Хиль.

Хиль (в сторону)

Юлия (в сторону)

Юлия, Эусебио.

(обнажает шпагу)

(Открывает лицо.)

Рикардо и бандиты. — Те же.

Курсио и народ, за сценой. — Те же.

Курсио (за сценой)

Голоса (за сценой)

Курсио (за сценой)

(Все уходят, и за сценой слышатся выстрелы из мушкетов.)

Другой склон горы, в глубине его виден Крест.

Хиль, одетый как бандит; потом Менга, Брас, Тирсо и крестьяне.

(Выходят Менга, Брас, Тирсо, другие крестьяне.)

Эусебио. Курсио, сражаясь.

(В сторону.)

(Обнимаются и борются.)

Голоса (за сценой)

СЦЕНА 10-я

Октавио, Хиль, Брас и другие крестьяне. — Те же.

(Все уходят, сражаясь с ним.)

СЦЕНА 11-я

Эусебио, спотыкаясь, спускается вниз.

СЦЕНА 12-я

Курсио. — Эусебио.

(Отдает ему шпагу.)

(Осматривает рану и видит Крест.)

(Умирает.)

(Рвет свои волосы.)

СЦЕНА 13-я

Брас и тотчас вслед за ним Октавио. — Курсио. Эусебио, мертвый.

(Входит Октавио.)

СЦЕНА 14-я

Хиль, Тирсо, крестьяне. — Те же.

(Уходит, рыдая.)

(Кладут между ветвей тело Эусебио.)

СЦЕНА 15-я

Альберто. — Хиль, Эусебио, мертвый.

(Альберто открывает его.)

(Поднимается.)

(Эусебио и Альберто уходят.)

СЦЕНА 16-я

Юлия, несколько бандитов; потом Курсио и крестьяне. — Хиль.

(Выходят Курсио и крестьяне.)

СЦЕНА 17-я

Альберто. — Те же.

(Курсио хочет ударить ее шпагой, она обнимает Крест, находящийся на могиле Эусебио, и исчезает.)

Любовь после смерти[56]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дон Альваро Тусани

Дон Хуан Малек, старик

Дон Фернандо де Валор

Алькускус, мориск

Кади, старик-мориск

Дон Хуан де Мендоса

Сеньор Дон Хуан Австрийский

Дон Лопе де Фигероа

Дон Алонсо де Суньига, коррехидор

Гарсес, солдат

Донья Исабель Тусани

Донья Клара Малек

Беатрис, служанка

Инес, служанка

Мориски, того и другого пола

Солдаты, христиане

Солдаты, мориски

Сцена в Гранаде и в различных пунктах Альпухарры.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Зала в доме Кади, в Гранаде.

Мориски[57] в казакинах и шароварах, женщины — мориски в белых корсажах и с музыкальными инструментами; Кади и Алькускус[58].

Один (поет)

Все (поют)

Алькускус (поет)

(За сценой слышен сильный стук.)

Дон Хуан Малек. — Те же.

Малек (за сценой)

(Алькускус открывает, и входит Дон Хуан Малек.)

Кади (в сторону, к морискам)

Одна мориска

(Малек и часть морисков уходят.)

Зала в доме Малека.

Донья Клара, Беатрис.

Донья Клара

Дон Альваро. — Донья Клара, Беатрис.

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

(Дон Альваро и Беатрис уходят.)

Дон Алонсо де Суньига, Дон Фернандо Валор и Дон Хуан Малек. — Донья Клара; Дон Альваро, спрятавшийся.

Донья Клара

Малек (в сторону)

Донья Клара

(Донья Клара уходит в ту комнату, где находится Дон Альваро, и стоит за полуоткрытой дверью.)

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Альваро (в сторону, к Донье Кларе.)

Донья Клара

Дон Альваро (в сторону)

Дон Альваро (в сторону, к Донье Кларе)

Донья Клара

Дон Алонсо

Донья Клара (в сторону)

(Донья Клара выходит.)

Донья Клара

(В сторону.)

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Малек (в сторону)

(Уходят втроем.)

Донья Клара

Дон Альваро. — Донья Клара.

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Зала в Альгамбре.

Донья Исабель Тусани, закутанная вуалью. — Те же.

Донья Исабель

(Гарсес уходит.)

Донья Исабель, Дон Хуан де Мендоса.

Донья Исабель

Донья Исабель

СЦЕНА 10-я

Инес, в мантилье, испуганная. — Те же.

Донья Исабель

Донья Исабель

Донья Исабель

Донья Исабель

(Обе прячутся)

СЦЕНА 11-я

Дон Альваро. — Дон Хуан де Мендоса;

Дон Альваро

Донья Исабель (в сторону, за занавесом)

Дон Альваро (в сторону)

(В сторону)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Исабель (в сторону, за занавесом)

Мендоса (в сторону)

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Исабель (в сторону, за занавесом)

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Исабель (в сторону, за занавесом)

Мендоса (в сторону)

Дон Альваро (в сторону)

Донья Исабель (в сторону, за занавесом)

(Наткнувшись на стул. Дон Альваро падает, Донья Исабель выходит, закутанная в вуаль, и удерживает Дон Хуана.)

Дон Альваро

Донья Исабель (к Дон Хуану)

(В сторону.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Исабель (в сторону, за занавесом)

(За сценой слышится стук в дверь.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Исабель (выходя)

Дон Альваро

(Донья Исабель открывает дверь.)

СЦЕНА 12-я

Дон Фернандо де Валор, Дон Алонсо; потом Инес. — Донья Исабель, закутанная в вуаль, Дон Альваро, Дон Хуан де Мендоса.

Донья Исабель

Дон Алонсо

Донья Исабель (в сторону}

Дон Альваро

Дон Алонсо

(Выходит Инес)

Донья Исабель (в сторону)

(Обе уходят)

СЦЕНА 13-я

Дон Алонсо, Дон Альвиро, Дон Хуан де Мендоса, Дон Фернандо де Валор.

Дон Альваро

Дон Алонсо

СЦЕНА 14-я

Слуга. — Те же.

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

Дон Алонсо

(Дон Алонсо уходит, Дон Хуан де Мендоса уходит, сопровождая его.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Горная цепь Альпухарры. — Окрестности Галеры.

Бой барабанов и звуки труб; выходят солдаты, Дон Хуан де Мендоса и Сеньор Дон Хуан Австрийский.

(В сторону.)

(За сценой призыв к оружию.)

(Призыв к оружию.)

(Призыв к оружию.)

(Призыв к оружию.)

Дон Лопе де Фигероа. — Те же.

Солдат, Гарсес, Алькускус. — Те же.

Солдат (за сценой)

Гарсес (за сценой)

(Входит Гарсес, на спине у него Алькускус.)

Алькускус (в сторону)

Алькускус (в сторону)

Дон Хуан (в сторону, к Мендосе)

(Уходят Дон Хуан Австрийский, Дон Хуан де Мендоса, Дон Лопе и солдаты.)

Гарсес, Алькускус.

Алькускус (в сторону)

Алькускус (в сторону)

Мориски и музыканты; и вслед за ними Дон Фернандо Валор и Донья Исабель Тусани.

Донья Исабель

Малек, говорит с Доном Фернандо, преклонив колено; с двух разных сторон Дон Альваро и Донья Клара, в мавританских, одеждах; они остаются у дверей; Беатрис. — Те же.

Донья Клара (в сторону)

Дон Альваро (в сторону)

(Музыка не перестает звучать, хотя сцена идет своим чередом.)

Донья Клара (в сторону)

Дон Альваро (в сторону)

Донья Клара (в сторону)

Дон Альваро (в сторону)

Донья Клара (в сторону)

Дон Альваро (в сторону)

Все (в сторону)

Донья Клара

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Клара

Донья Исабель

(В сторону.)

Дон Альваро

Донья Клара

(В то время как они дают друг другу руки, за сценой слышен барабанный бой.)

Дон Альваро

Дон Альваро

(Новый призыв к оружию.)

Алькускус, за плечами у него сума. — Те же.

Дон Альваро

Донья Исабель

Донья Клара

(Уходят Дон Фернандо, Валор, Донья Исабель, Малек, мориски и музыканты.)

Дон Альваро, Донья Клара; Алькускус и Беатрис, в стороне.

Донья Клара (про себя)

Дон Альваро (про себя)

Донья Клара (про себя)

Дон Альваро (про себя)

Донья Клара (про себя)

Дон Альваро (про себя)

Донья Клара (про себя)

Дон Альваро (про себя)

Донья Клара (про себя)

Дон Альваро (про себя)

Донья Клара (про себя)

Дон Альваро (про себя)

Донья Клара (про себя)

Оба (про себя)

Дон Альваро (про себя)

Донья Клара (про себя)

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

(Барабанный бой.)

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

(Оба уходят.)

Беатрис, Алькускус.

(Вынимает то, что поименовано в стихах.)

СЦЕНА 10-я

(Барабанный бой.)

СЦЕНА 11-я

Окрестности Галеры.

Дон Хуан Австрийский, Дон Лопе де Фигероа, Дон Хуан де Мендоса, солдаты.

СЦЕНА 12-я

Гарсес (за сценой)

(Гарсес, раненый, входит, падая.)

(Его уносят.)

СЦЕНА 13-я

Стены Галеры

Дон Альваро, Алькускус; потом Донья Клара.

Дон Альваро

Дон Альваро

(Через потаенную дверь выходит Донья Клара.)

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

СЦЕНА 14-я

Алькускус, потом солдаты.

(Убегает и говорит за сценой.)

(Выходит на сцену.)

(Вынимает из сумы мех с вином и пьет)

(За сценой барабаны.)

Солдаты (за сценой)

СЦЕНА 15-я

Дон Альваро и Донья Клара, испуганные. — Алькускус.

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Клара

(Удерживает его и ранит себе руку.)

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Окрестности Галеры.

Дон Альваро, не замечающий Алькускуса, который спит на земле.

Дон Альваро

(Натыкается на Алькускуса.)

(Пробуждает Алькускуса.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

(Шум за сценой.)

Дон Альваро

Гарсес, солдаты.

Дон Альваро, Алькускус; потом мориски и Дон Лопе.

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

(За сценой звук выстрела.)

(Взрыв подкопа.)

Мориски (за сценой)

Дон Альваро

Дон Лопе (за сценой)

(Барабаны.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Развалины Галеры.

Дон Хуан де Мендоса, Дон Лопе де Фигероа, Гарсес, солдаты; потом Малек, мориски и Донья Клара.

Первый солдат

(Выходят Малек и мориски.)

Донья Клара (за сценой)

Малек (в сторону)

Донья Клара (за сценой)

(Христиане нападают и оттесняют морисков.)

После того, как за сценой окончилась битва, выходят солдаты, Гарсес, Дон Лопе и Дон Хуан де Мендоса.

Первый солдат

Второй солдат

Дон Альваро; потом Донья Клара.

Дон Альваро

Донья Клара (за сценой)

Дон Альваро

(Уходит и выносит Донью Клару, с распущенными волосами, с окровавленным лицом и полураздетую.)

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

Дон Альваро

Донья Клара

(Испускает последний вздох.)

Дон Альваро

Дон Фернандо Валор, Донья Исабель Тусани, мориски. — Дон Альваро, Донья Клара, мертвая.

Донья Исабель

Дон Альваро

Донья Исабель

Дон Альваро

Донья Исабель

Донья Исабель (в сторону)

Лагерь около Берхи.

Дон Хуан Австрийский, Дон Лопе, Дон Хуан де Мендоса, солдаты.

Дон Хуан Австрийский, Дон Лопе, Солдаты.

СЦЕНА 10-я

Дон Альваро, Алькускус. — Те же.

Дон Альваро

(не замечая Дон Хуана)

(В сторону, к Дон Альваро.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро (в сторону)

(Дон Хуан, Дон Лопе и солдаты уходят.)

СЦЕНА 11-я

Дон Альваро, Алькускус.

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

СЦЕНА 12-я

Солдаты. — Те же.

Первый солдат

Второй солдат

Третий солдат

Первый солдат

Второй солдат

Алькускус (в сторону)

Второй солдат

Третий солдат

Алькускус (в сторону)

Дон Альваро (в сторону)

Алькускус (в сторону)

Второй солдат

Дон Альваро

Первый солдат

Дон Альваро (в сторону)

Первый солдат

Дон Альваро (в сторону)

Первый солдат

Дон Альваро

Второй солдат

Дон Альваро (в сторону)

Алькускус (в сторону)

Первый солдат

Дон Альваро (в сторону)

Первый солдат

Дон Альваро (в сторону)

СЦЕНА 13-я

Внешний вид кордегардии.

Солдаты и тотчас вслед за ними Гарсес, Дон Альваро и Алькускус.

Солдаты (за сценой)

Другие (за сценой)

(За сценой дерутся.)

Солдаты (за сценой)

Другой солдат

Гарсес (за сценой)

(Выходят, в схватке, Гарсес и солдаты, Дон Альваро удерживает их, сзади Алькускус.)

Дон Альваро

Алькускус (в сторону)

(Падает на сцену.)

СЦЕНА 14-я

Дон Лопе, Солдаты. — Те же.

Один солдат

(Все принимавшие участие в схватке убегают.)

Гарсес (к Дон Альваро)

Дон Альваро

Дон Альваро (в сторону)

Дон Альваро (в сторону)

Алькускус (в сторону)

(Их уводят.)

СЦЕНА 15-я

Дон Хуан Австрийский. — Дон Лопе; потом Дон Хуан де Мендоса.

(Выходит Дон Хуан де Мендоса.)

(В сторону.)

СЦЕНА 16-я

Тюрьма при кордегардии.

Алькускус и Дон Альваро, со связанными руками.

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

(Развязывает его.)

Дон Альваро

(Отходят в глубину.)

СЦЕНА 17-я

Солдат, стоящий на часах; Гарсес, в наручнях. — Те же.

Солдат (к Гарсесу)

Дон Альваро (в сторону, к Алькускусу)

(Видит Гарсеса.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

(Ложится, как будто хочет спать.)

Гарсес (к Дон Альваро)

Дон Альваро

Алькускус (в сторону)

Дон Альваро

Алькускус (в сторону)

СЦЕНА 18-я

Дон Альваро, Гарсес, Алькускус.

Алькускус (в сторону)

Алькускус (в сторону)

Дон Альваро

Алькускус (в сторону)

Дон Альваро

Алькускус (в сторону)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро (в сторону)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

(В сторону.)

Дон Альваро

(Выхватывает кинжал и поражает его.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Дон Альваро

(Умирает.)

СЦЕНА 19-я

Дон Хуан, де Мендоса, солдаты. — Дон Альваро, Алькускус; Гарсес, мертвый.

Мендоса (за сценой)

(Выходят Дон Хуан де Мендоса и солдаты.)

(Дон Альваро вырывает у одного солдата шпагу.)

Дон Альваро

Дон Альваро

Один солдат

Дон Альваро

(Солдаты убегают.)

СЦЕНА 20-я

Дон Хуан Австрийский, Дон Лопе и солдаты. — Дон Альваро, Дон Хуан де Мендоса, Алькускус, Гарсес, мертвый.

Дон Альваро

Дон Альваро

(Все уходят следом за Дон Альваро.)

СЦЕНА 21-я

Донья Исабель и солдаты-мориски на крепостной стене, потом Дон Альваро. Дон Хуан Австрийский и солдаты.

Донья Исабель

(Выходит Дон Альваро.)

Дон Альваро

Один солдат (за сценой)

Дон Альваро

Один мориск

Донья Исабель

Дон Альваро

Донья Исабель

(Она и мориски сходят со стены.)

Дон Хуан (за сценой)

(Выходят Дон Хуан Австрийский и солдаты и с другой стороны Донья Исабель и мориски.)

Донья Исабель

Дон Альваро

Дон Альваро

Чистилище святого Патрика[67]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Эгерио, царь Ирландии

Людовико Энио

Паулин, крестьянин

Неизвестный, закутанный в плащ

Старик крестьянин

Добрый ангел

Злой ангел

Льосия, крестьянка

Стража, солдаты, иноки, крестьяне и крестьянки

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Берег моря.

Царь Эгерио, одетый в звериную шкуру: Леогарио, Полония, Лесбия, Капитан.

Царь (в исступлении)

(Звучит рожок.)

(в сторону)

(Входит Полония.)

Та же. — Патрик и за ним Людовико.

Патрик (за сценой)

(Входят Патрик и Людовико, держа друг друга в объятиях.)

(В сторону.)

(Повергает Патрика и становится на него одной ногой.)

Патрик, Людовико.

Деревня в окрестностях столицы Эгерио.

Филипо, Льосия.

(Обнимаются.)

Те же. — Паулин.

Паулин (в сторону)

Паулин (в сторону)

Паулин (в сторону)

(К Филипо.)

(В сторону.)

Паулин, Льосия, потом Филипо.

Паулин (в сторону)

(К Льосии.)

(Филипо возвращается.)

Филипо (в сторону)

Леогарио, Старик-крестьянин, Патрик.

(Филипо и Леогарио уходят.)

Льосия (в сторону)

Патрик, Паулин.

Паулин (в сторону)

(К Патрику.)

(С неба опускается Ангел, в одной руке у него щит и в нем зеркало, в другой руке письмо.)

Те же. — Ангел.

(в сторону.)

Паулин (в сторону)

СЦЕНА 10-я

Ангел. Патрик.

(Отдает ему письмо.)

(Показывает ему зеркало.)

(Улетают.)

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Зал в башне, принадлежащей ко дворцу Эгерио.

Людовико, Полония.

Те же. — Филипо.

Филипо (в сторону)

(Дает ему пощечину.)

(Они обнажают шпаги.)

Те же. — Эгерио, солдаты.

(Уходит, отражая удары.)

Капитан, солдаты; Людовико, под стражей. — Царь.

Полония. — Людовико.

Полония (в сторону)

(Обращаясь к Людовико.)

Капитан; потом Царь, Филипо, Леогарио.

(Входят: Царь, Филипо и Леогарио.)

СЦЕНА 10-я

Лес, в глубине которого — хижина Паулина.

Полония убегает, раненая; Людовико, с обнаженным кинжалом в руке.

(Людовико поражает ее кинжалом, она падает за сцену.)

(Стучится.)

СЦЕНА 11-я

Паулин, Льосия, Людовико.

Льосия (за сценой)

Льосия (за сценой)

Паулин (за сценой)

Льосия (за сценой)

Паулин (за сценой)

Паулин (за сценой)

(Срывает дверь.)

Льосия (за сценой)

Паулин (за сценой)

(Выходит Паулин и Льосия.)

(в сторону.)

(К Льосии.)

(Уходят: Людовико и Паулин в одну сторону, Льосия — в другую.)

СЦЕНА 12-я

Царь Эгерио, Лесбия, Леогарио, Капитан, потом Филипо.

(Входит Филипо.)

СЦЕНА 13-я

Те же. — Полония, мертвая; вскоре за этим Патрик.

Патрик (в сторону)

(Простирает руки над телом Полонии.)

Полония (воскресая)

СЦЕНА 14-я

Те же, кроме Полонии.

(Все уходят, кроме Патрика.)

СЦЕНА 15-я

СЦЕНА 16-я

Добрый Ангел, с одной стороны; с другой — Злой Ангел. Патрик.

Злой Ангел (про себя)

Добрый Ангел (к Злому Ангелу]

(К Патрику.)

(Исчезают.)

СЦЕНА 17-я

Царь, Филипо, Лесбия, Леогарио, Капитан, народ, Патрик.

(Уходит, все следуют за ним.)

СЦЕНА 18-я

Отдаленная часть горы, с отверстием страшной пещеры.

СЦЕНА 19-я

Те же. — Полония.

(Эгерио идет к пещере и, при вступлении в нее, проваливается с грохотом; из нее выбрасывается пламя и слышится множество голосов.)

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Улица. — Ночь

Паулин, одетый в шутовской солдатский костюм, и Людовико, погруженный в раздумье.

Людовико (в сторону)

(К Паулину.)

Неизвестный, закутанный в плащ. — Людовико, Паулин.

Неизвестный

Неизвестный

(Обнажает шпагу.)

(Ударяет шпагой; удары приходятся в воздух.)

(В сторону.)

(Идет за ним, продолжая ударять его шпагой, но не будучи в силах прикоснуться к нему.)

Филипо. — Паулин.

(В сторону.)

(В сторону.)

Паулин (в сторону)

(К Филипо.)

(В сторону.)

(Паулин обнажает шпагу и размахивает ею в воздухе.)

(Уходит в противоположную сторону.)

Другая улица.

Неизвестный, закутанный в плащ. — Людовико.

(Срывает с него плащ и видит скелет.)

Неизвестный

(Исчезает.)

Паулин. — Людовико.

Паулин (в сторону)

(К Людовико.)

Музыка (за сценой). Чистилище.

Лес, в средоточии которого виднеется гора; с нее спускается Полония.

Людовико. — Полония.

Людовико (в сторону)

(К Полонии.)

(в сторону)

Полония (в сторону)

Людовико (в сторону)

Полония (в сторону)

Людовико (в сторону)

Полония (в сторону)

Людовико (в сторону)

(К Полонии.)

Полония (в сторону)

(В сторону.)

Людовико (в сторону)

Полония (в сторону)

(В сторону.)

Людовико (в сторону)

Полония (в сторону)

(Входит в лодку.)

Людовико (за сценой)

Людовико (за сценой)

Людовико (за сценой)

Людовико (за сценой)

Людовико (за сценой)

Людовико (за сценой).

Вход в монастырь; в глубине пещера Патрика.

Два инока; потом Людовико.

(Входит Людовико.)

(Отдает письмо.)

(Открывает вход в пещеру.)

(Входит в пещеру; вход за ним запирают.)

Лесбия, Филипо, Леогарио, Капитан, Полония.

СЦЕНА 10-я

Иноки приближаются ко входу, ведущему в пещеру, и открывают его; из нее выходит Людовико, объятый изумлением. — Те же.

Жизнь есть сон[80]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Басилио, король польский

Сехисмундо, принц

Астольфо, герцог Московии

Клотальдо, старик

Кларин, шут

Эстрелья, инфанта

Росаура, дама

Действие происходит при дворе в Полонии (Польше) в крепости, находящейся в некотором отдалении, и в лагере.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

С одной стороны обрывистая гора, с другой башня, основание которой служит тюрьмой для Сехисмундо. Дверь, находящаяся против зрителей, полуоткрыта. С началом действия совпадает наступление сумерек.

Росаура, Кларин.

(Росаура, в мужской одежде, появляется на вершине скалы и спускается вниз, за ней идет Кларин.)

(Внутри слышится звон цепей.)

Сехисмундо, в башне — Росаура, Кларин.

Сехисмундо (за сценой)

(Створы двери раскрываются, и предстает Сехисмундо в цепях, покрытый звериной шкурой. В башне виден свет.)

Сехисмундо

Сехисмундо

Кларин (в сторону, к Росауре.)

Сехисмундо

(Схватывает ее.)

Сехисмундо

Клотальдо, солдаты. — Сехисмундо, Росаура, Кларин.

Клотальдо (за сценой)

Сехисмундо

Клотальдо (за сценой.)

Голоса (за сценой.)

(Выходят Клотальдо и солдаты: он с пистолетом, и лица у всех закрыты.)

Клотальдо (в сторону, к солдатам при входе.)

Сехисмундо

(К солдатам.)

Сехисмундо

(Несколько солдат уводят Сехисмундо и запирают его в тюрьме.)

Росаура, Клотальдо, Кларин, солдаты.

Клотальдо (в сторону)

(К Росауре и Кларину.)

Зал в Королевском Дворце, в столице.

Астольфо и солдаты, выходят с одной стороны, с другой инфанта Эстрелья и придворные дамы. За сценой военная музыка и залпы.

(Барабанный бой.)

Король Басилио, свита. — Астольфо, Эстрелья, придворные дамы, солдаты.

(Все уходят, сопровождая Эстрелью и Астольфо, Король остается.)

Клотальдо, Росаура, Кларин. — Басилио.

Клотальдо (к королю)

Клотальдо, Росаура, Кларин.

Клотальдо (в сторону)

(В сторону.)

(В сторону.)

Клотальдо (в сторону)

(В сторону.)

(Росаура и Кларин уходят.)

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Василио, Клотальдо.

Кларин. — Клотальдо.

Кларин (в сторону)

Клотальдо (в сторону)

Музыканты, поют, и слуги, помогают Сехисмундо облачиться в одежды, между тем как он выходит, полный изумления. — Клотальдо, Кларин.

Сехисмундо

Первый слуга (в сторону, ко второму слуге и к Кларину)

Второй слуга

Второй слуга

(к Сехисмундо)

Сехисмундо

Первый слуга

Сехисмундо

Сехисмундо (в сторону)

Сехисмундо

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Второй слуга

Второй слуга

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Сехисмундо

Астольфо. — Сехисмундо, Кларин, слуги, музыканты.

Сехисмундо

Сехисмундо

Второй слуга (к Астольфо)

(К Сехисмундо.)

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Эстрелья. — Те же.

Сехисмундо (к Кларину)

Сехисмундо

(к Эстрелье.)

Астольфо (в сторону)

Второй слуга (в сторону)

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

Второй слуга

Сехисмундо

(Хватает его на руки и уходит, все уходят за ним и немедленно возвращаются.)

Сехисмундо (возвращается)

Сехисмундо

(Астольфо уходит.)

Басилио. — Сехисмундо, Кларин, слуги.

Сехисмундо

Кларин (к Сехисмундо)

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Росаура, в женской одежде. — Сехисмундо,

Кларин, слуги.

(в сторону)

Кларин (к Сехисмундо)

Сехисмундо

Росаура (в сторону)

Сехисмундо

Сехисмундо (в сторону)

Росаура (в сторону)

Сехисмундо (в сторону)

Росаура (в сторону)

Сехисмундо

Клотальдо, который остается за занавесом. — Сехисмундо, Росаура, Кларин, слуги.

Клотальдо (в сторону)

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Клотальдо (в сторону)

Сехисмундо

(Кларин и слуги уходят.)

Сехисмундо

Клотальдо (в сторону)

(Выходит.)

Сехисмундо

Сехисмундо

(Хочет вынуть кинжал, Клотальдо удерживает его и становится на колени.)

Сехисмундо

Сехисмундо

(Борются.)

(Входит Астольфо в ту минуту, как Клотальдо падает к его ногам; он становится между ним и Сехисмундо.)

Астольфо. — Сехисмундо, Клотальдо.

Сехисмундо

Сехисмундо

(Астольфо обнажает шпагу, и они дерутся.)

СЦЕНА 10-я

Басилио, Эстрелья и свита. Сехисмундо, Астольфо, Клотальдо.

Эстрелья (в сторону)

(Прячут шпаги в ножны.)

Сехисмундо

Сехисмундо

(Царь, Клотальдо и свита уходят.)

СЦЕНА 11-я

Эстрелья, Астольфо.

СЦЕНА 12-я

Росаура, за занавесом. — Эстрелья, Астольфо.

Росаура (в сторону)

(В сторону.)

(Росаура приближается.)

Росаура (в сторону)

СЦЕНА 13-я

СЦЕНА 14-я

Астольфо, с портретом. — Росаура.

(Старается отнять портрет.)

(Оба держатся за портрет.)

СЦЕНА 15-я

Эстрелья. — Росаура, Астольфо.

Астольфо (в сторону)

Росаура (в сторону)

(К Эстрелье.)

Астольфо (в сторону к Росауре)

(Берет у него из рук портрет.)

Росаура (в сторону)

СЦЕНА 16-я

Эстрелья, Астольфо.

Астольфо (в сторону)

СЦЕНА 17-я

Тюрьма принца в башне. Сехисмундо, как в начале, покрытый звериной шкурой и в цепях, лежит на земле; Клотальдо, двое слуг и Кларин.

(К слугам.)

(Указывает на келью, находящуюся рядом.)

(Его уводят, и Клотальдо остается один.)

СЦЕНА 18-я

Басилио, закутанный в плащ. — Клотальдо, Сехисмундо, спящий.

Сехисмундо (во сне)

Сехисмундо (во сне)

(Просыпается.)

Басилио (к Клотальдо)

(Удаляется.)

Сехисмундо

Клотальдо (в сторону)

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

(Король уходит.)

Клотальдо (в сторону)

СЦЕНА 19-я

Сехисмундо

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

(Бьют барабаны и звучат рожки, слышны голоса за сценой.)

Солдаты. — Кларин.

Первый солдат (за сценой)

Первый солдат (за сценой)

(Выходят толпой солдаты.)

Второй солдат

Все солдаты

Кларин (в сторону)

Первый солдат

Кларин (в сторону)

Второй солдат

Первый солдат

Второй солдат

Кларин (в сторону)

Сехисмундо. — Кларин, солдаты.

Сехисмундо

Кларин (в сторону)

Первый солдат

Сехисмундо

Второй солдат (к Кларину)

Первый солдат

Голоса за сценой

Сехисмундо

Второй солдат

Сехисмундо

Второй солдат

Сехисмундо

(В сторону.)

Клотальдо. — Сехисмундо, Кларин, солдаты.

Сехисмундо

(В сторону.)

Кларин (в сторону)

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

(В сторону.)

Сехисмундо

(Уходят; слышен бой барабанов.)

Зал в Царском Дворце.

Басилио и Астольфо.

Эстрелья. — Басилио.

Клотальдо. — Басилио, Эстрелья.

(Уходит; слышен призыв к оружию.)

Росаура, удерживает Клотальдо.

Поле битвы.

Сехисмундо, одетый в звериную шкуру; солдаты в боевом марше; Кларин.

(Бьют барабаны.)

Сехисмундо

(Звучит рожок.)

Сехисмундо

Сехисмундо (отходит в сторону)

СЦЕНА 10-я

Росаура, в плаще, со шпагой и кинжалом. — Сехисмундо, солдаты.

(в сторону)

(К одному из солдат.)

Сехисмундо

(Уходит, и солдаты с ним.)

СЦЕНА 11-я

Кларин. — Росаура.

(Звучат барабаны.)

СЦЕНА 12-я

Кларин. — Солдаты, за сценой.

Голоса одних

Голоса других

(Прячется; бьют барабаны, и слышен шум оружия.)

СЦЕНА 13-я

Басилио, Клотальдо и Астольфо, убегают.

Кларин, спрятавшийся.

(За сценой раздается выстрел, и Кларин, пораженный пулей, падает с того места, где он находился.)

(Падает на сцену.)

(Призыв к оружию.)

СЦЕНА 14-я

Сехисмундо, Эстрелья, Росаура, солдаты, свита. — Басилио, Астольфо, Клотальдо.

Сехисмундо

(К Сехисмундо.)

(Становится на колени.)

Сехисмундо

(К Королю.)

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Сехисмундо

Врач своей чести[109]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Король Дон Педро

Инфант Дон Энрике

Дон Гутиерре Альфонсо

Кокин, лакей

Донья Менсия де Акунья

Донья Леонор

Инес, служанка

Теодора, служанка

Хасинта, клейменая рабыня

Людовико, кровопускатедь

Слуги, служанки

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Внешний вид загородного дома Дона Гутиерре вблизи Севильи. Слышен шум охоты, и выходит, падая, Инфант Дон Энрике, несколько спустя Дон Ариас и Дон Диего, и последним Король Дон Педро.

Дон Энрике

(Падает без чувств.)

Дон Энрике, в обмороке, Дон Ариас, Дон Диего.

(Уносят Инфанта.)

Зала в загородном доме Дона Гутиерре.

Донья Менсия, Хасинта.

Донья Менсия

Донья Менсия

Дон Ариас и Дон Диего, они несут на руках Инфанта и усаживают его в кресло. — Донья Менсия, Хасинта.

Донья Менсия (в сторону)

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

(Хасинта уходит.)

(Оба уходят.)

Донья Менсия, Дон Энрике, без сознания в кресле.

Донья Менсия

Дон Энрике (приходя в себя)

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия (в сторону)

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Донья Менсия

Дон Энрике (вставая)

Донья Менсия

Дон Энрике

Дон Ариас, Дон Диего. — Те же.

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

(Дон Диего уходит.)

Дон Энрике, Донья Менсия, Дон Ариас.

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Дон Гутиерре. Кокин. — Те же.

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Дон Диего. — Те же.

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

(В сторону.)

(Уходят Инфант, Дон Ариас, Дон Диего и Кокин.)

СЦЕНА 10-я

Дон Гутиерре, Донья Менсия.

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

СЦЕНА 11-я

Хасинта, Донья Менсия.

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

СЦЕНА 12-я

Зал в Севильском Алькасаре.

Донья Леонор и Инес, закутанные в мантии.

Донья Леонор

СЦЕНА 13-я

Король, слуги, солдат, старик, просители. — Те же.

Голоса (за сценой)

Проситель 1-й

Проситель 2-й

Проситель 2-й (в сторону)

Проситель 3-й

Солдат (в сторону)

Донья Леонор

Донья Леонор (вставая)

(Все уходят, кроме дамы.)

СЦЕНА 14-я

Король, Донья Леонор.

Донья Леонор

(Прячется.)

СЦЕНА 15-я

Кокин, Король.

Кокин (про себя)

Донья Леонор

(Закрывается.)

СЦЕНА 16-я

Дон Энрике, Дон Гутиерре, Дон Диего, Дон Ариас, слуги, Король.

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Король (в сторону)

Дон Гутиерре

Дон Ариас (в сторону)

Дон Гутиерре

СЦЕНА 17-я

Донья Леонор. — Те же.

Донья Леонор

Король (в сторону)

Донья Леонор

Дон Гутиерре

(Хватаются за шпаги.)

Дон Гутиерре (в сторону)

(Их уводят.)

Дон Энрике (в сторону)

Донья Леонор

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Сад при загородном доме.

Хасинта и Дон Энрике, в темноте.

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Донья Менсия, Хасинта, Теодора, служанки.

Донья Менсия.

Донья Менсия

Донья Менсия

(На небольшой столик ставят свечу; Донья Менсия садится среди подушек, Теодора поет.)

(Донья Менсия засыпает.)

Хасинта (в сторону)

(Все служанки уходят.)

Дон Энрике. — Донья Менсия, спящая.

Дон Энрике

Донья Менсия (просыпается)

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Дон Гутиерре. — Те же.

Дон Гутиерре (за сценой)

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Энрике

Донья Менсия

Дон Гутиерре, Кокан, Хасинта, Донья Менсия.

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия (к Дону Гутиерре)

Дон Гутиерре

Донья Менсия

(В сторону.)

(Обе уходят.)

Дон Гутиерре, Кокин.

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Донья Менсия, в большой тревоге, — Те же.

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Донья Менсия

(В то время, как берет свечу, обманно гасит ее.)

Хасинта и Дон Энрике, следом за ней. — Те же.

Дон Гутиерре

Хасинта (в сторону, к Дону Энрике)

(В то время, как Дон Гутиерре вышел из одной двери, Хасинта уводит Дона Энрике с другой стороны. Дон Гутиерре возвращается и сталкивается с Кокином.)

Дон Гутиерре (в сторону)

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия (в сторону)

(Хасинта возвращается со свечой.)

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Донья Менсия (в сторону, к Хасинте)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

(Уходит с Кокином.)

Донья Менсия, Хасинта.

Донья Менсия

Донья Менсия

СЦЕНА 10-я

Дон Гутиерре, под плащом у него спрятан кинжал. — Донья Менсия, Хасинта.

Дон Гутиерре (к Донье Менсии)

(В сторону.)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

(В то мгновение, как он хочет обнять Донью Менсию, она видит кинжал.)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

(В сторону.)

Дон Гутиерре (в сторону)

СЦЕНА 11-я

Королевский покой в Алькасаре. Дон Диего и Король, со щитом и в цветном плаще; в то время, как он говорит, он надевает черное одеяние.

СЦЕНА 12-я

Кокин. — Те же.

Кокин (в сторону)

СЦЕНА 13-я

Дон Энрике. — Те же.

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

(Король уходит.)

СЦЕНА 14-я

Дон Энрике, Дон Диего, Кокин.

Дон Энрике

(Дон Диего уходит.)

(В сторону.)

Дон Энрике

Дон Энрике

СЦЕНА 15-я

Дон Гутиерре, Дон Ариас, Дон Диего, Дон Энрике.

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

(Сравнивает кинжал, который он нашел, со шпагой Инфанта.)

(В сторону.)

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике

Дон Гутиерре

Дон Энрике (в сторону)

(Дон Энрике, Дон Диего и Дон Ариас уходят.)

СЦЕНА 16-я

Дон Гутиерре

СЦЕНА 17-я

Дон Ариас, Донья Леонор.

Донья Леонор

Донья Леонор

Донья Леонор

Донья Леонор

СЦЕНА 18-я

Дон Гутиерре входит, как бы перепрыгнув через забор. — Донья Менсия, спящая.

Дон Гутиерре

(Видит Донью Менсию.)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

СЦЕНА 19-я

Хасинта. — Те же.

Хасинта (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

(Дон Гутиерре удаляется за занавес.)

Донья Менсия

(Хасинта уходит.)

Дон Гутиерре (в сторону)

(Выходит и говорит громким голосом.)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия (в сторону)

Дон Гутиерре (в сторону)

Донья Менсия (в сторону)

Дон Гутиерре

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Донья Менсия (в сторону)

Дон Гутиерре (в сторону)

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Алькасар в Севилье.

Король, Дон Гутиерре и вся свита.

Дон Гутиерре

(Свита уходит.)

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

(Прячется.)

Дон Энрике. — Король; Дон Гутиерре, спрятавшийся.

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Король (в сторону)

Дон Энрике

(В сторону.)

Дон Энрике

Дон Гутиерре (в сторону)

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

Дон Энрике

(Роняет кинжал.)

Дон Гутиерре

(Поднимает кинжал.)

Зала в доме Дона Гутиерре, в Севилье.

Донья Менсия, Хасинта.

Донья Менсия

Донья Менсия

Кокин. — Те же.

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

Донья Менсия

Кокин, Хасинта.

Дон Гутиерре. — Кокин, Хасинта.

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре (в сторону)

(К Хасинте.)

Дон Гутиерре

(в сторону)

Донья Менсия

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре (в сторону)

(Кокин и Хасинта уходят.)

(Приподнимает занавес, и видит Донью Менсию, которая пишет.)

Донья Менсия. — Дон Гутиерре.

Дон Гутиерре (в сторону)

(Подходит к ней и вырывает у нее бумагу.)

Донья Менсия

(Лишается чувств.)

Дон Гутиерре

(Пишет и уходит. — Донья Менсия приходит в себя.)

Донья Менсия

Любовь тебя обожает, честь тебя ненавидит, и потому одна тебя убивает и другая извещает. Два часа тебе осталось жизни: ты христианка, спаси душу, а жизнь невозможно.

СЦЕНА 10-я

Король, Дон Диего.

(За сценой поют.)

(Уходят оба в разные стороны.)

СЦЕНА 11-я

Зала в доме Дона Гутиерре.

Дон Гутиерре, Людовико, с закрытым лицом.

Дон Гутиерре

(Закутывается плащом.)

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

(Дон Гутиерре возвращается.)

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

(Людовико входит.)

СЦЕНА 12-я

Дон Гутиерре

СЦЕНА 13-я

Король и Дон Диего, возвращаются с разных сторон; за сценой музыка. За сценой поют.

СЦЕНА 14-я

Дон Гутиерре ведет Людовико, у которого завязаны глаза. — Те же.

Дон Гутиерре (в сторону)

СЦЕНА 15-я

Король, Дон Диего, Людовико, с завязанными глазами.

(Открывает свое лицо.)

Дон Диего (в сторону)

СЦЕНА 16-я

Кокин, Король, Дон Диего.

СЦЕНА 17-я

Другая улица, и на ней дом Дона Гутиерре. На двери виден знак кровавой руки. — Те же.

Король (в сторону)

СЦЕНА 18-я

Донья Леонор, Инес, закутанные в мантильи. — Те же.

Донья Леонор

Донья Леонор

СЦЕНА 19-я

Дон Гутиерре. — Те же.

Дон Гутиерре (за сценой)

Дон Гутиерре (выходит)

(Занавес отодвигается, и предстает Донья Менсия в постели.)

(В сторону.)

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

Дон Гутиерре

(Дает ей руку.)

Донья Леонор

Дон Гутиерре

Донья Леонор

Дон Гутиерре

Волшебный маг[127]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Юстина, дама

Ливия, служанка

Лисандр, старик

Правитель Антиохии

Фабий, слуга

Сцена в Антиохии и за стенами ее.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Лес вблизи Антиохии[128].

Киприан, одетый как студент, Кларин и Москон, как студенты-приживальщики, с книгами.

Москон (в сторону)

Кларин (в сторону)

(Начинает читать.)

Дьявол, в праздничном наряде. — Киприан.

Дьявол (в сторону)

(Садится.)

Дьявол (вставая)

(В сторону.)

(Снова начинает читать, не замечая тех, которые приходят.)

Лелий, Флор. — Киприан.

Москон, Кларин. — Те же.

Москон и Кларин (вместе)

Флор (в сторону)

Москон, Кларин.

Зала в доме Лисандра.

Юстина. Лисандр.

Ливия. — Юстина, Лисандр.

Киприан, Кларин, Москон. — Юстина, Ливия.

(В сторону.)

(В сторону.)

(В сторону.)

(В сторону.)

(Уходит, и Киприан также.)

СЦЕНА 10-я

Кларин, Москон, Ливия.

СЦЕНА 11-я

Флор и Лелий, в ночной одежде, каждый приходит со своей стороны.

Лелий (про себя)

Флор (про себя)

Лелий (в сторону)

Флор (про себя)

СЦЕНА 12-я

Дьявол, открывает окно в доме Лисандра. — Флор, Лелий.

Лелий (в сторону)

Флор (в сторону)

Дьявол (про себя)

(Спускается по лестнице.)

Лелий (в сторону)

Флор (в сторону)

Лелий (в сторону)

Флор (в сторону)

Лелий (в сторону)

(Оба приближаются, с обнаженными шпагами, чтобы узнать, кто спустился наземь.)

Дьявол (про себя)

(Погружается в землю. Флор и Лелий стоят лицом к лицу.)

СЦЕНА 13-я

Флор, Лелий.

(Они бьются.)

СЦЕНА 14-я

Киприан, Москон, Кларин. — Флор, Лелий.

Киприан (к Флору)

СЦЕНА 15-я

Киприан, Флор, Москон, Кларин.

(В сторону.)

СЦЕНА 16-я

Киприан, Москон, Кларин.

Киприан (в сторону)

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Киприан, Москон, Кларин, одетые празднично.

Киприан (в сторону)

Юстина и Ливия, в покровах — Киприан,

Москон, Кларин.

Юстина (в сторону, к Ливии)

Киприан (в сторону)

(Идет, удаляясь.)

Киприан (следуя за нею)

(Юстина уходит.)

Киприан, Москон, Кларин, Ливия.

Киприан, Москон, Кларин.

(И тот и другой приближаются к Киприану, каждый со своей стороны, и он, делая движение, ударяет их обоих.)

Киприан, Кларин, Москон.

(Кларин и Москон уходят.)

Дьявол. Киприан.

Дьявол (за сценой)

(Раскаты грома, буря и молнии.)

(Гул грозы, слышны крики.)

Голоса (за сценой)

Дьявол (за сценой)

(Выходит Дьявол, мокрый, как будто он вышел из моря.)

Дьявол (про себя)

(В сторону.)

(В сторону.)

(В сторону.)

Дьявол (в сторону)

Кларин и Москон, прибегают каждый со своей стороны. — Киприан, Дьявол.

Москон (к Кларину)

Киприан (к Дьяволу)

Дьявол (в сторону)

(Киприан и Дьявол уходят.)

Лелий, Фабий.

СЦЕНА 10-я

Зала в доме Лисандра.

Юстина, и тотчас Лелий.

(Входит Лелий.)

СЦЕНА 11-я

Дьявол, появляется через дверь, которая находится за спиной Юстины. — Те же.

Дьявол (в сторону)

(Делает так, как будто он хочет выйти, и, увидев Лелия, закутывается плащом до глаз, и снова уходит.)

(Уходит туда, где был Дьявол.)

СЦЕНА 12-я

Лисандр, Юстина; Лелий, за сценой.

Юстина (в сторону)

(Лелий показывается у двери.)

Лелий (в сторону)

Юстина (в сторону, к Лелию)

(Удаляется.)

Юстина (в сторону)

Лелий (за занавесом)

СЦЕНА 13-я

Флор, Юстина, Лисандр; Лелий, за занавесом.

Флор (в сторону)

Флор (в сторону)

Юстина (в сторону)

Флор (в сторону)

Лелий (за занавесом)

Лисандр (в сторону)

СЦЕНА 14-я

Ливия, Юстина, Лисандр, Флор; Лелий, за занавесом.

(В сторону.)

(Лисандр и Ливия уходят.)

СЦЕНА 15-я

Юстина, Флор; Лелий, за занавесом.

Лелий (в сторону)

Лелий (в сторону)

(Входит Лелий.)

(Хватаются за шпаги.)

СЦЕНА 16-я

Правитель, Лисандр, Толпа. — Юстина, Лелий, Флор.

Все входящие

Лелий (в сторону)

Флор (в сторону)

(Правитель и толпа уходят с Лелием и Флором.)

СЦЕНА 17-я

Юстина, Лисандр.

СЦЕНА 18-я

Зала в доме Киприана. В глубине галерея, через которую видно поле.

Киприан, Дьявол, Москон, Кларин.

(в сторону.)

(Прячется.)

Дьявол (в сторону)

СЦЕНА 19-я

Киприан, Дьявол, Кларин, спрятавшийся.

Кларин (в сторону, за занавесом)

(Гора передвигается с одной стороны в другую в глубине театра.)

Кларин (в сторону)

(Гора возвращается на свое прежнее место.)

(Скала раскрывается, и предстает Юстина, спящая.)

(Киприан устремляется к ней, скала закрывается.)

Кларин (в сторону)

(Пишет кинжалом на платке, добыв крови из руки.)

(В сторону.)

Дьявол (в сторону)

(Вытаскивает Кларина.)

Кларин (в сторону)

(В сторону.)

Дьявол (в сторону)

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Лес. В глубине пещера.

Дьявол. Киприан.

Кларин. Дьявол.

(Достает грязный платок.)

(Добыв крови, пишет на платке пальцем.)

Юстина. Музыка за сценой.

(За сценой поют.)

Один голос

(удивленная и беспокойная)

Хор (за сценой)

Юстина (успокаиваясь)

Хор (за сценой)

(Назвав Киприана, останавливается, и опять начинает говорить с беспокойством.)

(Опять успокаивается.)

(Снова впадает в беспокойство.)

(Успокаивается.)

Дьявол. — Юстина.

(Влечет ее и не может сдвинуть.)

(Влечет ее с большей силой.)

Дьявол (выпуская ее)

Лисандр и Ливия, каждый из своей двери. — Юстина.

Ливия (в сторону)

(Ливия уходит.)

(Приходит Ливия, с покровом, и надевает его на Юстину.)

Ливия (в сторону)

(Юстина и Лисандр уходят.)

Москон. Ливия.

(Вздыхает.)

СЦЕНА 10-я

Киприан, как бы изумленный, Кларин следит за ним.

СЦЕНА 11-я

Является фантастическая фигура Юстины. — Киприан. Кларин.

(Закрывает лицо покрывалом и уходит.)

СЦЕНА 12-я

СЦЕНА 13-я

Киприан, привлекает в объятиях фантастическую фигуру Юстины.

(Раскрывает покров и видит скелет[147].)

(Исчезает. Прибегает Кларин и падает в объятия Киприана.)

СЦЕНА 14-я

Кларин. — Киприан.

СЦЕНА 15-я

Дьявол. Киприан. Кларин.

Дьявол (в сторону)

Киприан (не видя его)

СЦЕНА 16-я

Киприан, Дьявол.

Дьявол (дрожа)

(После напрасных усилий, чтобы не говорить.)

Дьявол (с бешенством)

(Обнажив шпагу, нападает на Дьявола, но не находит его.)

(Они борются.)

(отбрасывая от себя Киприана)

СЦЕНА 17-я

Зала во дворце Правителя.

Правитель, Фабий, Солдаты.

СЦЕНА 18-я

Правитель. Солдаты.

(К Солдату.)

(Солдат уходит с другими.)

СЦЕНА 19-я

Фобий, Лелий, Флор. — Те же.

СЦЕНА 20-я

Дьявол, Толпа. — Те же.

Дьявол (за сценой)

(Идет к двери и тотчас же возвращается.)

Толпа (за сценой)

СЦЕНА 21-я

Киприан, полуобнаженный. Толпа. — Те же.

(Падает ничком наземь, как бы в обмороке.)

(Топчет его.)

СЦЕНА 22-я

Солдаты. Юстина. — Те же.

Правитель (в сторону)

(В сторону, к присутствующим.)

Лелий (в сторону)

Флор (в сторону)

СЦЕНА 23-я

Юстина; Киприан, без чувств, распростертый на полу.

(Замечает Киприана.)

Киприан (приходя в себя)

(Видит Юстину и встает.)

(В сторону.)

Юстина (в сторону)

Киприан (в сторону)

Юстина (в сторону)

СЦЕНА 24-я

Фабий приводит взятых под стражу Москона, Кларина и Ливию. — Киприан, Юстина.

СЦЕНА 25-я

Слуга. — Те же.

(Юстина, Киприан и Слуга уходят.)

СЦЕНА 26-я

Москон, Ливия, Кларин.

(Слышен великий шум грозы.)

СЦЕНА 27-я

Правитель, Толпа; тотчас Фобий, Лелий и Флор: все объятые смущеньем; потом Дьявол.

(Шумит гроза, входят Фабий, Лелий и Флор.)

(Предстает плаха, на ней головы и тела Юстины и Киприана, в вышине на плахе Змей.)

(Быстро падает и проваливается.)

Саламейский алькальд[148]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Филипп II, король

Дон Лопе де Фигероа, военачальник

Дон Альваро де Атайде, капитан

Искра (Чиспа)

Ребольедо, солдат

Педро Креспо, старый крестьянин

Хуан, сын Педро Креспо

Исабель, дочь Педро Креспо

Инес, двоюродная сестра Исабель

Дон Мендо, гидальго

Нуньо, его слуга

Регистратор

Барабанщик

Сопровождающие

Действие происходит в Саламее и в ее окрестностях.

ХОРНАДА ПЕРВАЯ

Поле вблизи Саламеи[149].

Ребольедо[150], Искра, Солдаты.

Солдат 1-й

Солдат 2-й

Солдат 1-й

Солдат 2-й

Солдат 2-й

Солдат 1-й

(Ребольедо и Искра поют.)

Солдат 1-й

Солдат 1-й

Капитан, Сержант. — Те же.

Капитан, Сержант.

СЦЕНА 4-я[156]

Дон Мендо, Нуньо.

Исабель и Инес, у окна. — Те же.

Дон Мендо (приближаясь к окну)

Педро Креспо; потом Хуан Креспо. — Те же.

Креспо (в сторону)

Нуньо (в сторону, к своему господину)

(Выходит Хуан Креспо.)

Хуан (в сторону)

Нуньо (в сторону, к своему господину)

Креспо (в сторону)

Хуан (в сторону)

Дон Мендо (в сторону, к Нуньо)

(Дон Мендо и Нуньо уходят.)

Педро и Хуан Креспо.

Креспо (в сторону)

Хуан (в сторону)

Креспо, Хуан, Сержант.

Креспо, Хуан.

СЦЕНА 10-я

Исабель, Инес. — Креспо, Хуан.

(Исабель и Инес уходят.)

СЦЕНА 11-я

Капитан, Сержант. — Хуан.

Сержант (в сторону, к Капитану)

(В сторону.)

СЦЕНА 12-я

Сержант, Капитан.

(Видит, что подходит Ребольедо.)

СЦЕНА 13-я

Ребольедо, Искра. — Те же.

Ребольедо (к Искре)

(Приближается.)

Искра (в сторону)

Искра (в сторону)

Ребольедо (возвышая голос)

Искра (в сторону)

Капитан (кладя руку на шпагу)

(В сторону.)

(Обнажает шпагу.)

(Капитан бежит за Ребольедо; Сержант за Капитаном; Выходит Хуан со шпагой, потом его отец.)

СЦЕНА 14-я

Хуан, Креспо. — Искра.

Хуан (в сторону)

СЦЕНА 15-я

Верхняя комната в том же доме.

Ребольедо убегает и наталкивается на Исабель и Инес; потом Капитан и Сержант.

(Входит Капитан и Сержант.)

СЦЕНА 16-я

Креспо и Хуан, с обнаженными шпагами; Искра. — Те же.

Исабель (в сторону)

Хуан (в сторону)

(Обнажают шпаги.)

Искра (кричит)

(В сторону.)

СЦЕНА 17-я

Дон Лопе, одет парадно, с ружьем; Солдаты, Барабанщик. — Те же.

Капитан (в сторону)

Креспо (в сторону)

Ребольедо (в сторону)

Искра (в сторону)

Капитан (в сторону, к Ребольедо)

Ребольедо (в сторону)

(Капитан, Солдаты и Искра уходят.)

(Исабель, Инес и Хуан уходят.)

СЦЕНА 18-я

Креспо, Дон Лопе.

Дон Лопе (в сторону)

Креспо (в сторону)

ХОРНАДА ВТОРАЯ

Дон Мендо. Нуньо.

(Произнося это восклицание, он делает движение рукой и ударяет Нуньо в лицо.)

Нуньо (в сторону)

Капитан, Сержант, Ребольедо.

Дон Мендо и Нуньо. В стороне.

Дон Мендо (в сторону, к Нуньо)

Капитан. Сержант. Ребольедо.

(Капитан и Сержант уходят.)

Искра. Ребольедо.

Искра (за сценой)

(Обнажает кинжал.)

Низкая комната в доме Креспо, с видом и с выходом в сад. Окно с одной стороны.

Дон Лопе, Креспо.

Креспо (за сценой)

(Садится.)

Хуан, уставляет стол. Дон Лопе, Креспо.

(Хуан уходит.)

Дон Лопе (в сторону)

Хуан, Инес, Исабель. Дон Лопе, Креспо.

(В сторону.)

(Садятся. — За сценой звучат гитары.)

Солдаты, Ребольедо. — Те же.

Солдаты (за сценой)

Ребольедо (за сценой)

(Слышен стук камня об окно.)

Голос (поет за сценой)

Дон Лопе (в сторону)

(В сторону.)

Хуан (в сторону)

(Хочет выйти.)

Солдаты (за сценой поют)

Исабель (в сторону)

(Опрокидывает стол.)

(Опрокидывает стул.)

Дон Лопе (в сторону)

(В сторону.)

Дон Лопе (в сторону)

Дон Лопе (в сторону)

Креспо (в сторону)

(В сторону.)

Исабель (в сторону)

Инес (в сторону)

Капитан, Сержант; Искра и Ребольедо, с гитарами; Солдаты.

СЦЕНА 10-я

Дон Мендо, с большим щитом, Нуньо. — Те же.

Дон Мендо (в сторону, к Нуньо)

(К Искре.)

СЦЕНА 11-я

Дон Лопе и Креспо, одновременно, со щитами, каждый со своей стороны. — Те же.

Искра (поет)

(Дон Лопе и Креспо нападают с обнаженными шпагами на солдат и на Дона Мендо с Нуньо. Обращают их в бегство. Дон Лопе возвращается.)

(Креспо возвращается.)

Креспо (в сторону)

Дон Лопе (в сторону)

Креспо (в сторону)

Дон Лопе (в сторону)

Креспо (в сторону)

СЦЕНА 12-я

Хуан со шпагой. Дон Лопе, Креспо.

Хуан (в сторону.)

СЦЕНА 13-я

Солдаты, Капитан. — Те же.

Солдаты (за сценой)

Капитан (за сценой)

(Входят Солдаты и Капитан.)

(В сторону.)

Креспо (в сторону)

СЦЕНА 14-я

Дон Мендо; Нуньо, раненый.

(За сценой бой барабана.)

СЦЕНА 15-я

Капитан и Сержант с одной стороны. — Дон Мендо и Нуньо с другой.

Сержант (в сторону, к Капитану)

Дон Мендо (в сторону, к Нуньо)

(Дон Мендо и Нуньо уходят.)

СЦЕНА 16-я

Капитан, Сержант.

СЦЕНА 17-я

Ребольедо, Искра. Капитан, Сержант.

СЦЕНА 18-я

Дон Лопе, Креспо, Хуан.

СЦЕНА 19-я

Исабель, Инес. — Дон Лопе, Креспо.

Дон Лопе (к Исабель)

СЦЕНА 20-я

Хуан. — Те же.

(Хочет уйти.)

(Дон Лопе уходит.)

СЦЕНА 21-я

Креспо, Хуан, Исабель, Инес.

(Хуан уходит.)

СЦЕНА 22-я

Креспо, Исабель, Инес.

Креспо (в сторону)

(В сторону.)

Креспо (в сторону)

(Садятся.)

СЦЕНА 23-я

Капитан, Сержант, Ребольедо, Искра и Солдаты, все закутаны до глаз в плащи.

Креспо, Исабель, Инес.

Капитан (в сторону, к своим)

Капитан (в сторону, к своим)

(Солдаты подбегают к троим, задерживают Креспо и Инес, овладевают Исабель.)

(Увлекает ее и уходит.)

Исабель (за сценой)

Исабель (за сценой)

Инес (в сторону)

(Похитители уходят.)

СЦЕНА 24-я

Инес, со шпагой. Креспо.

СЦЕНА 25-я

Креспо, бьется с Сержантом. Ребольедо с Солдатами; потом Исабель.

Исабель (за сценой)

(Его увлекают.)

СЦЕНА 26-я

Исабель и Креспо, за сценой; потом Хуан.

Исабель (за сценой)

Хуан (входя)

Креспо (за сценой)

ХОРНАДА ТРЕТЬЯ

Чаща леса.

Исабель, плачущая.

Креспо, Исабелъ.

Креспо (за сценой)

Креспо (за сценой)

(Развязывает его.)

Исабель (в сторону)

Улица при входе в селение.

Креспо, Исабель.

Регистратор. Креспо, Исабель.

Регистратор

Регистратор

Креспо (в сторону)

Регистратор

Помещение Капитана.

Капитан, с повязкой, как раненый; Сержант.

Ребольедо, Капитан, Сержант.

Креспо, Регистратор, Крестьяне. — Те же.

Креспо (за сценой)

(В сторону.)

(Входит Педро Креспо с жезлом[168], вместе с ним Крестьяне.)

Капитан (к сержанту и Ребольедо)

Креспо (к крестьянам)

(В сторону, к Регистратору.)

Регистратор

(Крестьяне, Сержант, Ребольедо и Регистратор уходят.)

Креспо, Капитан.

(Становится на колени.)

(Встает и берет жезл.)

Крестьяне. Креспо, Капитан.

Крестьянин (за сценой)

Капитан (в сторону)

(Входят Крестьяне.)

(Крестьяне с Капитаном уходят.)

СЦЕНА 10-я

Ребольедо, Искра, Регистратор. Креспо.

Регистратор

Искра (в сторону, к Ребольедо)

Ребольедо (поет)

СЦЕНА 11-я

СЦЕНА 12-я

Инес, Исабель, очень печальная. Хуан.

(В сторону.)

(Вынимает кинжал.)

СЦЕНА 13-я

Креспо, Крестьяне. — Те же.

(В сторону.)

(В сторону.)

(Его уводят под стражей.)

СЦЕНА 14-я

Креспо, Исабель, Инес.

(Исабель уходит.)

(Инес уходит.)

СЦЕНА 15-я

Дон Лопе, Солдаты. Креспо.

Дон Лопе (за сценой)

(Входит Дон Лопе и Солдаты.)

СЦЕНА 16-я

Тюремная комната.

Дон Лопе, Регистратор, Солдаты, Креспо, все за сценой. (Бьют барабаны).

Регистратор

СЦЕНА 17-я

Выходят Солдаты и Дон Лопе с одной стороны; и с другой Король, Креспо, Крестьяне и Свита.

(Открывает дверь, и предстает сидящий на стуле Капитан, вкруг шеи его удавка[173].)

(Король и Свита уходят.)

(Уходит с Регистратором.)

СЦЕНА 18-я

Ребольедо, Искра, Солдаты; потом Хуан. Дон Лопе, Креспо, Солдаты и Крестьяне.

(Входит Хуан.)

Дополнения

Жизнь есть сон Перевод Д.К. Петрова

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Василий, царь Польский

Сигизмунд, сын его

Астольф, Московский князь

Клотальдо, старик

Кларин, слуга

Эстрелла, инфанта

Розаура, дама (боярышня)

Солдаты, придворные, слуги, стража и музыканты

Действие происходит в пустыне, в царском дворце и на поле битвы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

С одной стороны горные ущелья, с другой башня, в нижней части которой — темница Сигизмунда; против зрителя в башне полуоткрытая дверь. Наступает ночь.

Розаура, в мужском костюме, на коне спускается с вершины горы; следом за нею Кларин.

(Слышно бряцание цепей.)

Сигизмунд (в башне), Розаура и Кларин.

(Дверь башни отворяется, и выходит Сигизмунд в цепях, одетый в звериную шкуру. В башне горит огонь.)

Те же, Клотальдо и Солдаты.

Клотальдо (за сценой)

Клотальдо (за сценой)

Голоса (за сценой)

(Входят Клотальдо с пистолетом в руках и солдаты; все в масках.)

Клотальдо (входя, солдатам)

Клотальдо (Розауре и Кларину)

(Солдатам.)

(Несколько солдат схватывают Сигизмунда и запирают его в темницу.)

Те же, без Сигизмунда.

(отдает шпагу солдату).

Клотальдо (в сторону)

(Розауре):

Клотальдо (в сторону)

(Розауре и Кларину).

(Все трое уходят.)

Зала во дворце царя. Астольф и солдаты входят с одной стороны, с другой — инфанта Эстрелла и дамы. За сценой военная музыка и приветственные клики.

Те же, Василий и свита.

(Эстрелла, Астольф и свита уходят; Василий остается один.)

Василий. Входят Клотальдо, Розаура и Кларин.

Клотальдо, Розаура и Кларин.

Клотальдо (в сторону)

(Розауре и Кларину.)

(В сторону.)

(В сторону.)

Клотальдо (в сторону)

(Розаура уходит, за нею и Кларин.)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Зал во дворце Василия.

Василий и Клотальдо.

Клотальдо и Кларин.

Кларин (в сторону)

Клотальдо (в сторону)

Музыка и пение. Слуги стараются одеть Сигизмунда, который выходит в большом волнении. Клотальдо и Кларин.

1-й придворный

2-й придворный

2-й придворный

(Сигизмунду)

1-й придворный

Сигизмунд (в сторону)

2-й придворный

2-й придворный

2-й придворный

2-й придворный

2-й придворный

2-й придворный

Те же и Астольф. Музыка.

2-й придворный (Астольфу)

(Сигизмунду)

2-й придворный

2-й придворный

Те же и Эстрелла.

Сигизмунд (Кларину)

(Эстрелле)

Астольф (в сторону)

2-й придворный (в сторону)

(Сигизмунду)

2-й придворный

2-и придворный

2-й придворный

(Схватывает придворного и уходит; все спешат за ним, но он немедленно возвращается.)

(Астольф уходит.)

Те же и Василий.

Кларин (Сигизмунду)

Те же и Розаура (в женской одежде).

Розаура (в сторону)

Кларин (Сигизмунду)

Розаура (в сторону)

(В сторону.)

Розаура (в сторону)

Сигизмунд (в сторону)

Розаура (в сторону)

Сигизмунд (в сторону)

Розаура (в сторону)

(Сигизмунду)

Те же и Клотальдо, незаметно для других.

Клотальдо (в сторону)

Клотальдо (в сторону)

(Слуги и Кларин уходят.)

Розаура (в сторону)

(Сигизмунду)

Клотальдо (в сторону)

(Сигизмунду)

(Хочет вынуть шпагу из ножен; Клотальдо удерживает его, становясь на колени.)

(Борются.)

(Убегает. Клотальдо падает; входит Астольф и становится между дерущимися.)

Сигизмунд, Клотальдо и Астольф.

(Астольф обнажает шпагу, и они дерутся.)

СЦЕНА 10-я

Те же. Василий. Эстрелла и свита.

(Василий, Клотальдо и свита уходят.)

СЦЕНА 11-я

Эстрелла и Астольф.

СЦЕНА 12-я

Те же и Розаура, незаметно для других.

Розаура (в сторону).

(В сторону.)

(Уходит; Розаура приближается.)

Розаура (в сторону)

СЦЕНА 13-я

СЦЕНА 14-я

Розаура и Астольф, с портретом в руках.

(Старается вырвать портрет.)

(Оба стараются завладеть портретом.)

СЦЕНА 15-я

Те же и Эстрелла.

Астольф (в сторону)

Розаура (в сторону)

(Эстрелле)

Астольф (Розауре)

Розаура (в сторону)

СЦЕНА 16-я

Эстрелла и Астольф.

Астольф (в сторону)

(Эстрелле.)

СЦЕНА 17-я

Темница Сигизмунда в башне. Сигизмунд, как в начале пьесы, в звериной шкуре и в цепях, лежит на земле. Клотальдо, двое слуг и Кларин.

(Слуги уводят Кларина.)

СЦЕНА 18-я

Входит Василий, переодетый. Клотальдо и Сигизмунд (спит).

Сигизмунд (во сне)

Сигизмунд (во сне)

(Просыпаясь)

Василий (Клотальдо)

(Отходит в сторону.)

(Сигизмунду.)

Клотальдо (в сторону)

(Сигизмунду.)

СЦЕНА 19-я

Сигизмунд один.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Башня, в которой заключен Кларин.

Кларин и солдаты.

1-й солдат (за сценой)

1-й солдат (за сценой)

(Выходят на сцену.)

2-й солдат

Кларин (в сторону)

1-й солдат

Кларин (в сторону)

2-й солдат

1-й солдат

2-й солдат

Кларин (в сторону)

Те же и Сигизмунд.

Кларин (в сторону)

1-й солдат

2-й солдат

1-й солдат

Голоса за сценой

2-й солдат

2-й солдат

(В сторону.)

Те же и Клотальдо.

(в сторону)

(В сторону.)

(Солдатам.)

(Все уходят; играет музыка.)

Зал в царском дворце. Василий и Астольф.

Василий и Эстрелла.

Те же и Клотальдо.

Розаура входит и останавливает Клотальдо.

(Уходит.)[228]

Поле. Сигизмунд, одетый в звериную шкуру; солдаты проходят. Кларин. Музыка.

(Слышен рожок.)

СЦЕНА 10-я

Розаура, в пастушеском наряде, со шпагой и кинжалом. Сигизмунд. Солдаты.

Сигизмунд (в сторону)

(Солдатам.)

(Уходит, и солдаты с ним.)

СЦЕНА 11-я

Кларин и Розаура.

(Слышна музыка.)

СЦЕНА 12-я

Кларин. Солдаты (за сценой).

(Прячется. Слышна музыка и шум битвы.)

СЦЕНА 13-я

Василий, Клотальдо и Астольф бегут, Кларин, незаметно для других.

(За сценой стреляют, и Кларин падает.)

(Падает и умирает.)

(Берутся за оружие.)

СЦЕНА 14-я

Сигизмунд, Эстрелла, Розаура, солдаты, свита; Василий, Астольф, Клотальдо.

(Сигизмунду).

(К зрителям.)

К. Бальмонт ПРЕДИСЛОВИЕ [Ко второму выпуску издания Сочинений Кальдерона (М., 1902)]

[...] В Севилье растут гвоздики, каких нет на Севере. Их цветы по величине равняются розам, а их нежный запах в своей свежей пряности сладко необычен для северянина.

Вот образы, которые невольно возникают в душе, когда мы вступаем в чарующий мир поэтических созданий Кальдерона. Здесь температура повышена, как в теплице, или как в жаркой стране, здесь воздух напоен дыханиями страстных цветов, и у всех предметов, составляющих это царство, необычные очертания.

Кто хочет, пусть войдет в этот сад. Но пусть он знает заранее, что здесь он встретит не те растения, к которым привык с детства.

Уже самая форма драм Кальдерона сразу обращает на себя внимание. Его стихи, легкие и быстрые, как движение ветра, капризно переходят от одного размера к другому. То они рифмованы, то они белые, то перед нами возникают условные стансы, то появляются во всей своей торжественности пышные сонеты.

Конечно, в переводе это может ощущаться лишь отчасти. В рифмованных стихах я связываю рифмой лишь вторую и четвертую строку, дабы иметь возможность не уклоняться от текста и передавать его с наивозможной близостью. Тем не менее я передаю все или почти все перемены испанского ритма. При передаче таких стильных вещей, как драмы Кальдерона, главной задачей переводчика должно быть стремление передать все личные, национальные и временные особенности. Этим стремлением я и руководствовался главным образом, стараясь, конечно, в то же время придать русскому стиху возможно большую звучность. Примечания, которыми снабжена каждая драма, принадлежат в большей части мне; не принадлежащие же мне взяты у Макса Кренкеля, Менендеса и Пеляйо, и других испанологов. У Кренкеля же взяты две статьи.

Предлагаемый том есть лишь начало длинного ряда образцовых произведений Испанского Творчества в моем переводе. Дальнейшими томами явятся Бытовые Драмы Кальдерона, его Драмы ревности и мести, Фантастические драмы, Демонические драмы Испанского Театра (Тирсо де Молина, Мира де Мескуа, Бельмонте), Крестьянские драмы Испанского Театра (Лопе де Вега, Тирсо, Франсиско де Рохас), и, быть может, еще другие. Вряд ли нужно говорить, что быстрое осуществление этого плана и заполнение такого существенного пробела в нашей переводческой литературе зависит не только от меня. Можно надеяться, что журналы и газеты, имеющие влияние на большую публику, сделают все от них зависящее, чтобы поэтические замыслы таких гениев, как Кальдерон, получили возможно широкое распространение в России.

Нельзя не высказать изумления, что эта богатая область — Золотой Век Испанской Литературы — была у нас до сих пор в таком небрежении. Пять-шесть разрозненных и в большей части. крайне неудачных попыток — это все. Я, однако же, отмечаю их в своем приложении, поскольку они касаются Кальдерона, хотя их количество и качество напоминают человека, который, будучи спрошен, видел ли он море, ответил: "Да, это большое пространство воды, а на берегу его песок и раковины: вот вам пять раковин". [...]

Не было в России и попытки подвергнуть полному рассмотрению творчество Кальдерона в его художественной и исторической цельности. Счастливее в этом отношении оказался Лопе де Вега. Молодой ученый Д. К. Петров с неутомимым вниманием изучил многообразный мир художественного его творчества, и только что выпустил свое интересное исследование ""Очерки бытового театра" Лопе де Веги". СПб., 1901. В этой книге собран огромный материал, касающийся не только самого создателя испанской драмы, но и многих сторон испанской литературы и испанских нравов. Приходится вдвойне ценить это серьезное, богатое фактами исследование, ибо вопросы, которые затрагиваются Петровым, не только совсем новые у нас, но и мало разработаны в Европе. Для каждого, кто заинтересуется Кальдероном и испанистикой, книга Д. К. Петрова может быть очень полезной.

Для лиц, знакомых или желающих ознакомиться с испанским языком, в дополнение к литературе о Кальдероне, отмеченной мною в приложении, я могу еще указать на интересную монографию о драме "Жизнь есть сон". Segismundo, estudio critico por Enrique Funes. Madrid. 1899. В ней есть оригинальные мысли и интересные сопоставления между типами Сехисмундо, Гамлета и Прометея.

Драма "Жизнь есть сон" до сих пор ставится на сцене в Испании. Мне пришлось ее видеть в Мадриде, и я убедился, что она не только сценична, но что и ее символический философский смысл от сценических эффектов выступает еще ярче и отчетливее. Необходимо было бы, чтобы лица, заведующие репертуаром русских театров, не оставили без внимания богатый сценический материал, предстающий перед нами в драмах Кальдерона. Гете, бывший сам драматургом и директором театра, не был опрометчивым, когда он ставил на Веймарской сцене "Стойкого принца" и "Жизнь есть сон".

1901. Осень.

К. Бальмонт.

К. Бальмонт [Предисловие к драме] "ЛЮБОВЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ"

Основное свойство критики — ошибаться. Основная особенность порицателей — говоря о гениях, являть собственное ничтожество и незнание. Среди лиц, высказывавших свои суждения о Кальдероне, есть достопримечательные люди, называющие его писателем Инквизиции. Если бы они прочли драму "Любовь после смерти", не говоря уже о драмах "Луис Перес Галисиец" или "Саламейский Алькад", они должны были бы несколько изменить свой приговор. Возмутительное насилие одной народности над другой, составляющие вечную принадлежность Истории и до наших дней повторяющееся в странах слишком хорошо нам известных, нашло в религиозном философе и придворном поэте яркого изобразителя и судью. Написать в 17-м веке, в нетерпимой Испании и в придворной атмосфере, драму, в которой герои мавры, и сочувствие автора — на стороне врагов отечества, это то же самое, как если бы, Шекспир написал драму, где ореолом благородства были украшены испанцы или французы.

Кальдерон, чья внутренняя утонченность была как воспринимающая нежность цветка, понял это и почувствовал. Уже в "Стойком Принце" он нарисовал чарующий образ Мулея и привлекательный образ Фесского Царя, здесь же, в драме "Любовь после смерти", все наши симпатии на стороне мавров. Дон Альваро, являясь мстителем за даму, вознесен как пример для столетий, сам Лопе де Фигероа, национальный герой испанцев, высказывает перед ним преклонение, и его геройский поступок отмечен Кальдероном как деянье лучшее любви.

Создавая эту драму, Кальдерон строго держался исторической основы. В ней описано восстание морисков, т. е. мавров, оставшихся в Испании после падения Гранады, вспыхнувшее в 1568-ом году и укрощенное Дон Хуаном Австрийским в 1570-ом году. Отдельные места драмы указывают на заимствования из знаменитой книги Diego de Mendoza (1503-1575), "Guerra de Granada", например, речь Малека в начале I хорнады и описание Альпухарры в начале II (Lib. 1, р. 72, 73, 75). Некоторые частности взяты также из книги Luis del Marmol Carvajal "Historia del rebelion у castigo de los moriscos del reino de Granada". Основной мотив — любовь после смерти любимой женщины — взят из книги Gines Perez de Hita, "Guerras civiles de Granada".

Так как наше впечатление от драмы может только усилиться, когда мы узнаем, что события и страсти, в ней представленные, взлелеяны живою кровью, приведем из книги Переса де Ита (глава 22 и след.) рассказ о действительно случившемся, послуживший для Кальдерона основным мотивом.

Во время осады Галеры в ней находилась сестра военачальника Малеха, которая гостила там у своих родных. Во время взятия города она была убита, вместе с множеством других женщин. Она была необыкновенно красива, и слава о красоте ее гремела по всему Гранадинскому царству.

Человек пятнадцать морисков, как мужчин, так и женщин, при разграблении Галеры спаслись от смерти через водопровод, которым шли в Галеру речные воды; они-то и рассказали обо всем, что там происходило.

Малех, узнавши обо всем этом в Пурчене и весьма огорчившись, размышлял, кто бы мог тайком отправиться в Галеру, разведать о судьбе его сестры, и, если она убита, отыскать ее труп, а если взята в плен, узнать, куда увели ее. Один молодой мавр, который хотел сделаться его зятем и давно уже был влюблен в его сестру, вызвался исполнить такое поручение, разузнать о ней, и, если она взята в плен, то отправиться к самому Дон Хуану, выкупить ее и удалиться с ней в Гвескар или в Мурсию.

Итак Мавр простился с Малехом, сел на прекрасного коня и направился в Галеру. По прибытии в Орсу он нашел город опустошенным; тем не менее он оставил свою лошадь в одном известном ему доме, и достиг Галеры в полночь. Шел дождь, было темно, и, смущенный, он увидел город совершенно иным, чем знал его прежде. С ужасом он смотрел на улицы заваленные трупами, о которые он спотыкался на каждом шагу. Он не мог даже узнать, где именно он находился, и, хотя дом, в котором жила его возлюбленная, был ему очень хорошо знаком, он не мог найти его на улицах, пересеченных траншеями, и, дожидаясь, рассвета, должен был провести ночь стоя, прислонившись к одному из окопов. Под шум дождя он слышал только вой собак и вопли кошек, скорбевших в опустошенном городе.

При восходе солнца смелый Мавр взошел на одно из высоких мест, откуда можно было видеть лагерь Дон Хуана, подивился на его размеры и, вернувшись, поспешно отправился к дому, где жила его возлюбленная. Войдя во двор, он увидели трупы нескольких мужчин, а подальше несколько зарезанных женщин. Среди них была его Малеха. Мавр не мог не признать ее: хотя она была убита уже три дня тому назад, в своей красоте она была как живая. Только она была вся белая-белая, по причине потери крови. Она была в одной рубашке, христианские грабители сняли с нее все другие одежды, и это единственное одеяние уже указывало, что в убившем ее солдате было хоть сколько-нибудь честности, потому что рубашка эта была роскошная, вышитая по зеленому шелку, согласно обычаю морисков.

В день взятия города, к вечеру, был возвещен отбойный марш, а потом, благодаря сильным дождям, христиане не могли вернуться для срытия укреплений, как приказал Дон Хуан, потому-то Малеха так и лежала, как в минуту смерти, в своей окровавленной рубашке. У нее было две раны, обе на груди, и поистине это было на редкость прискорбное зрелище, видеть, что такую красоту постигла подобная жестокость.

Когда Мавр признал свою возлюбленную, он взял ее на руки, и, проливая жгучие слезы, говорил ей тысячу нежных и жалобных слов. Покрывая поцелуями ее бескровные уста, он восклицал: "О, мое блаженство, о, чаянье любви моей! Так затем я семь лет служил тебе, чтобы получить эту ласку, которая была .бы моей нежнейшей славой, лишь тогда, когда твои похолодевшие уста говорят мне, что смерть восторжествовала над твоими чарами? Безжалостный христианин! Как мог ты иметь презренное мужество лишить мир такого совершенства? Или ты не был никогда влюблен? Или ты не знал, что такое красивая женщина? Если ты когда-нибудь любил, как не вспомнил ты любовь свою, как не вспомнил ты, что та, кого ты находил красивой, несомненно имела хоть в чем-нибудь сходство с этой? Одного взгляда ее не было ли достаточно, чтоб остановить твою яростную руку? Если какой-нибудь мавр тебя ранил в бою, ты должен был направить свою месть на мавра, не на ангела. Или ты думал, что, поражая ее, ты победил врага? Или ты думал, что ты возвышаешь славу твоего полководца, проливши кровь такой красоты, какой никогда не видали в Гранадинском царстве? Ты дурно поступил, христианин. С бойцами ты должен был биться. Зачем ты не сделал ее пленницей? Я пришел бы разделить ее цепи, и у тебя было бы два пленника вместо одного. Ты дурно поступил, христианин. Клянусь тебе душой этой несчастливой, я отыщу тебя и заплачу тебе то, что ты заслужил подлым своим преступлением".

Дав полную волю своей скорби, тысячекратно покрыв поцелуями мертвую возлюбленную, Мавр задумал, дождавшись ночи, отнести ее тело в долину Альманзоры. Но, видя невозможность выполнить такой план, он решил похоронить свою возлюбленную в Галере. Достав заступ, он вырыл около одной стены могилу и зарыл ее. После этого он взял уголь и по-арабски написал на стене следующее:

"Здесь лежит прекрасная Малеха, сестра Малеха. Я, Тусани, похоронил ее, потому что она была моей возлюбленной и моим божеством. Христианский пес умертвил ее. Я его найду, я его встречу, и он умрет от руки моей".

Тусани не захотел более оставаться в Галере. Он вернулся через водопровод., Шел дождь и снег, и он мог совершить свой путь незамеченным. В Орсе он сел на своего коня и в один переезд приехал в Пурчену, где рассказал Малеху об избиении женщин и детей, и о том, как он увидел Малеху мертвой.

Вот что случилось далее с этим храбрым Мавром, происходившим из Кантории. Он был тверд сердцем и очень умен. Выросши с самого детства среди настоящих христиан, он так хорошо говорил по-кастильски, что никто бы не мог принять за мориска. Едва он возвратился в Пурчену, как, решившись отомстить за смерть своей дамы, он покинул пределы Альманзоры, одетый христианским солдатом, опоясанный доброю шпагой, и с мушкетом на плече, стрелять из которого он научился в Валенсии. Имея для мавров пропуск от Малеха, он направился в Баэсу, а оттуда в лагерь Дон Хуана, где поступил в Неаполитанский полк.

Находясь в армии испанцев, среди событий, связанных с военной жизнью, он неизменно хранил в своей памяти мысль о смерти прекрасной Малехи. Он обожал ее при жизни, но после смерти выказал еще большую любовь к ней. Ее образ был неразлучен с его душой, ее портрет был у него всегда на сердце, и он постоянно повторял про себя клятву мести. Чтобы найти убийцу, он подходил то к одной, то к другой группе солдат и заводил разговор о разграблении Галеры. "Что правда, то правда", говорил он, "такого славного дела, товарищи, ни разу еще не бывало, ни такого избиения мавров. Сам про себя могу сказать: я убил не меньше сорока женщин, и каких красивых, не считая мужчин и детей". Солдаты, конечно, наперерыв принимались рассказывать о своих подвигах, что кто поджег и разграбил, и когда кого убил. И вот раз при такой беседе один солдат сказал: "Верно, брат, сердце у тебя железное, если все ты так сделал, как говоришь. Так или иначе, а не радостная это вещь — увидеть смерть женщины, особенно ежели она красива. Всего одну я убил, а пожалел об этом до глубины души, особенно когда после ее смерти другие женщины, которых я не тронул, сказали мне, что это была сестра военачальника Малеха из Пурчены. Да и видно было по ее одежде, по запястьям и серьгам, которые я снял с убитой, что женщина это была знатная. Чтоб ей не быть нагой, я оставил на ней рубашку, хотя она была роскошная. Вот кажется и сейчас ее вижу: шитая, по зеленому шелку. Другие солдаты хотели взять ее, да я им не дал. Так я ее жалел, так жалел, сказать нельзя: таких красивых немного мне приходилось встречать. Видит Бог, она уж была мертвой, а заставляла умирать от любви всех, кто ее видел. Все меня кругом проклинали. "Подлец", говорили, "Бесчестный, какую красоту похитил у мира". Один говорил: "Я бы за нее дал пятьсот дукатов". Другой: "Я бы ее к самому Королю отвел, он один ее достоин". Да и правда, товарищ, кабы увидел ты ее, как она лежала на земле, мертвая, в вышитой рубашке, и как у нее по груди волосы рассыпались, светлые, точно из золота, сказал бы, что это ангел. Художник у нас был знаменитый, при капитане Бертране де ля Пенья, убитый потом при этом самом приступе, — так он целый день писал с нее портрет, и так похоже, что на редкость. Вышел я из Галеры со стыдом и с проклятиями, и до сих пор все на сердце у меня мысль об этой несчастной".

Каждое из слов этого солдата было как удар кинжала для Тусани. "Изменник, ты заплатишь за эту смерть, или я не буду Тусани", повторял он про себя и, по мере того как тот говорил, он бледнел настолько, что другие солдаты заметили это. Он спросил у солдата, не осталось ли у него что-нибудь из вещей, принадлежавших Мавританке. "Я все продал в Баэсе", ответил тот, "у меня остались только серьги да кольцо; я охотно бы их продал, чтобы попытать счастья в игре". — "Я куплю эти вещи", сказал Тусани, "и, если мы сговоримся насчет цены, снесу их в Велес-эль-Блянко, показать одной из ее сестер, она рабыня у маркеса". — "Идем в мой барак, и дело с концом". — "Идем".

Они отправились вдвоем в то место лагеря, где помещался солдат; из мешка были вынуты серьги и кольцо. Тусани сто раз видел их прежде. Он не мог удержаться от скорбных вздохов, но овладел собой, договорился о цене и немедленно уплатил деньги. Положив драгоценности около сердца, он предложил солдату пройтись вместе с ним по окрестностям Андаракса. Когда они несколько отошли от селения, Тусани спросил солдата: "Если б я показал портрет убитой Мавританки, ты узнал бы ее?" — "Сейчас же", ответил солдат, "она не выходит у меня из памяти; мне кажется, что еще и часу не прошло, с тех пор как я ее убил". — "Не эта ли?" — "Она, она", воскликнул солдат, "дивлюсь, что ее вижу". — "Скажи же мне", вскричал тогда Мавр, "человек без чести, солдат без совести, зачем умертвил ты эту красоту? Узнай, она была моим блаженством. Я должен отомстить за нее. Защищайся. Увидим, восторжествуешь ли ты над двумя жизнями, умеешь ли ты убивать влюбленных".

С этими словами он обнажил шпагу и с яростью устремился на солдата. Тот, хотя изумленный, не потерял мужества, он, в свою очередь, устремился на Мавра и дрался как лев. Но Тусани был более искусен во владении шпагой и нанес противнику смертельную рану со словами: "Получи, чего стоит твое варварство: это прекрасная Малеха посылает тебе смерть". Христианин упал, и Мавр нанес ему вторичный удар. "Ты убил мою даму двумя ударами", сказал он, "ты должен умереть от двух ран". После этого он ушел в горы и лишь к вечеру вернулся в Андаракс. Солдат умер через несколько часов. Он звался Франсиско Гарсес.

Тусани мог бы спокойно вернуться к своим, но один подлый мориск, находившийся на службе у Дон Хуана, предал его. Увидев, что он узнан, Мавр не захотел ничего скрывать, и на вопрос Дон Хуана, откуда он родом, ответил: "Я из селения, что находится между Канторией и Пурченой и называется Финне. Я надел эту одежду, чтобы убить подлого, умертвившего при взятии Галеры мою возлюбленную, которая была красивейшей женщиной в мире, тогда как он мог взять ее в плен. Я поклялся найти его и лишить жизни. Я его нашел и убил два дня тому назад. Такова истина. Пусть теперь Его Высочество делает со мной, что хочет. Если умру, я буду доволен, что я отомстил за мою возлюбленную. Надеясь на милосердие Бога, я думаю, что увижу ее после смерти, и она не упрекнет меня, что я оставил ее смерть неотомщенной. Умру довольный, что умираю по повелению такого знаменитого властителя. Только одна у меня к тебе просьба: сохрани ее портрет, чтобы он не попал в какие-нибудь жалкие руки, недостойные к нему прикасаться. Возьми также эти драгоценности; на вид они мало стоят, но они принадлежали ей, и потому им нет цены". Сказав все это, с лицом нисколько не изменившимся, он преклонил колено и подал Принцу портрет и драгоценности Малехи.

Изумленный мужеством Тусани и хладнокровием, с которым он все рассказал, Принц подошел к Мавру и взял из его рук пергамент и украшения. Отдавая их, Тусани испустил глубокий вздох, как будто он отдавал ему свою возлюбленную вместе с своим сердцем. Дон Хуан взглянул на портрет и восхитился красотою Мавританки, так же как и другие находившиеся при этом рыцари, которые все без исключения сказали Принцу, что Тусани поступил как храбрый солдат и как истинный рыцарь, отомстивши смерть столь прекрасной дамы.

Дон Лопе де Фигероа, пленившись поведением этого Мавра, встал и, произнеся два-три крепкие ругательства, воскликнул, обращаясь к Принцу: "Солдат представил достаточное оправдание, его не за что лишать жизни, и если Его Высочество даст ему свободу и вернет ему оружие, я прошу отдать его в мой полк, потому что, клянусь Богом, если бы кто-нибудь умертвил мою возлюбленную, я убил бы его, — и его и всех из его рода".

"Иди, приятель", сказал Дон Лопе, обращаясь к Тусани, "иди в мой полк, я люблю таких солдат, как ты. А чтобы ты служил мне охотнее, я сохраню у себя портрет твоей возлюбленной". — Тусани отвечал ему: "Я знаю, о, Марс наших дней, что отныне ты будешь владыкою судьбы моей, какая бы она ни была. Но мне кажется, что я вторично теряю мою даму. Я буду служить как честный солдат, если только утрата этого портрета не послужит причиной моей смерти". Дон Лопе, хорошо понимавший, что значит — забить себе что-нибудь в голову, побоялся, как бы утрата портрета не вовлекла солдата в меланхолию, а отсюда к смерти, и потому сказал: "Бери, Тусани, храни у себя свое утешение и будь всегда при мне. Я знаю, что ты мне будешь верным другом". Ему вернули драгоценности Малехи, и он вышел из комнаты, оставив всех изумленными.

С тех пор он не расставался с Лопе де Фигероа, участвовал вместе с ним в битве при Лепанто, а после смерти своего генерала поселился в Вилье-Нуева де Алькаудетэ. Автор рассказа, Хинес Перес де Ита, сам видел Тусани и говорил с ним. Он видел портрет прекрасной Малехи и восхитился им. Вокруг тонкой его рамки на арабском языке было начертано: "Day fati Maleha aynia". Что означает "Красавица очей моих".

Вот безыскусственный рассказ, сразу переносящий нас в далекую эпоху, когда умели любить лучше, чем мы. Изменивши все, мы изменили и любовь, превращая ее или в дымный пламень сладострастия, или в скучные тяготы ежедневного самоотвержения. Здесь же мы видим полную гамму ощущений, которые возникают в любви, порванной судьбою.

Кальдерон весьма искусно воспользовался материалом, представлявшимся в этом рассказе. Он делает, конечно, различные уклонения от исторической правды, впрочем, незначительные, вроде перемещения даты, когда говорит о битве при Лепанто, — но в целом его драма, так же как и летописное повествование, сразу перемещает нас в жгучую и пряную атмосферу арабской любви. Кальдерон еще усилил рыцарский оттенок романтического сюжета, создав чудесные перепевы двух любящих душ, томящихся тоскою неслитой любви, нарисовав нежный образ Доньи Клары и дав нам возможность усладиться вулканическими монологами пламенного Дон Альваро. Вся драма развивается с поразительной легкостью, и даже шут Алькускус, который кстати является одним из лучших кальдероновских шутов, не нарушает нежной и трагической возвышенности общего настроения.

Среди поэтических произведений, отмеченных печатью высокого гения, в разных литературах есть произведения повторные или способные к повторности и есть произведения единственные. Хороши драмы Лопе де Веги, хороши хроники Шекспира, или романы французов 19-го века; но таких произведений можно написать сколько угодно, и их написано более чем нужно. А "Фауст" или "Макбет" могли возникнуть только один раз, хотя много существует образов убийц, и несмотря на то, что много есть поэтических редакций Фауста.

К числу таких единственных произведений должна быть отнесена и драма "Любовь после смерти". В ней сказано нечто, что должно было быть высказанным и без чего наша внутренняя жизнь была бы неполна.

Приложения

Н.И. Балашов. На пути к не открытому до конца Кальдерону

1 КАК СЛОЖИЛОСЬ ЭТО ИЗДАНИЕ

Почти каждому великому, привлекающему к себе внимание читателей поэту грозит, что он станет предметом не только серьезного изучения, но и мифа. Причем в науке XX столетия, насыщенной страстной борьбой идей, такой миф — нередко "черная легенда". Целая научная школа, особенно в немецкой испанистике первой половины XX в., пыталась связать не только что Кальдерона, но и Сервантеса, и Лопе де Вегу с самыми мрачными течениями испанской мысли XVI-XVII вв. Когда же пишут о Кальдероне, то, бывает, можно подумать, что ученый будто не знаком с испанской историей и вычеркнул из своей памяти острейшую за все века прежнего литературного развития идейную борьбу вокруг театра в Испании XVI — XVII вв. ("Этот спор о комедиях, — писал в 1676 г. один из участников борьбы с "черной" стороны, отец Томас де Ресуррексьон, — есть одна из самых кровавых и длительных битв в истории испанской нации"; а архиепископ Севильский Педро де Тапия твердил, "будто Лопе де Вега принес больше вреда Испании своими комедиями, чем Лютер Германии своей ересью"). Оглушенный пристрастием ученый имярек будто ничего не знает об обширнейшем географическом, техническом, научном, культурном опыте, обновившем с конца XV по середину XVII столетия все представления испанцев; наконец, будто он и самого Кальдерона просматривал по методу "быстрого чтения", а уж о "Братьях Карамазовых" и рассказанной в них "Легенде о Великом инквизиторе" и не слыхивал. Ибо "черный миф" о Кальдероне в том и состоит, что поэта выводят чуть ли не собратом "великому инквизитору", врагом всякого гуманизма.

Не умалчивая ни о каких противоречиях Кальдерона, настоящее издание может тем более чувствительно поколебать "черное мифотворчество", что состав издания определен не подготовителями, а Константином Дмитриевичем Бальмонтом. В книге печатаются все десять пьес, переведенных им в 1900-1919 гг.

В числе задач серии "Литературные памятники" немаловажным также является издание двойных памятников, т. е. таких произведений мировой литературы, перевод которых осуществлен выдающимся писателем и представляет сам по себе значительное явление русской поэтической культуры — "Илиада" Гнедича, "Одиссея" Жуковского, трагедии Эсхила Вячеслава Иванова.

Это определило и характер предлагаемой книги. К. Д. Бальмонт (1867-1942) среди крупных русских поэтов конца XIX — начала XX в. больше всех занимался переводами: он первым дал русскому читателю полных Руставели и Шелли, переводил Калидасу, Словацкого, По, Уитмена и др. Но перевод Кальдерона был заветнейшей мечтой Бальмонта. Он напечатал в одном из лучших по тем временам издательств, соглашавшемся на научное комментирование текстов, у братьев Сабашниковых, три выпуска: 1900, 1902, 1912 гг. и подготовил IV выпуск драм Кальдерона.

До торжественной сессии 1981 г. в Москве и Ленинграде по случаю 400-летия со дня кончины Кальдерона всерьез судьбой рукописи этого выпуска не занимались. Тем более, что главное здание издательства Сабашниковых на Никитском бульваре в Москве сгорело в 1917 г. и, казалось, сборник мог сохраниться лишь по булгаковскому принципу, что рукописи не горят, или в том доме Сабашниковых, на Плющихе 55, где вышли их первые послереволюционные издания ("Великая хартия вольностей", 1918, и др.) — Однако к 400-летию кончины Кальдерона В. Е. Багно обнаружил машинопись перевода "Волшебного мага", а вскоре Д. Г. Макогоненко нашла в Отделе рукописей Ленинской библиотеки машинописи всех четырех переведенных драм и документацию, показавшую, что завершение работы над IV выпуском относится не к 1917 г., а к 1919 г.

Таким образом корпус известных переводов Бальмонта увеличился сразу с шести до десяти драм Кальдерона. Поздние переводы Бальмонта, впервые публикуемые в настоящей книге, шедевры самого Кальдерона — комедия "Дама Привидение", историческая драма "Луис Перес Галисиец", философская — "Волшебный маг" и знаменитая народно-революционная драма "Саламейский алькальд", та самая, которая навела Герцена на мысли о величии испанского плебея.

Переводы Бальмонта при их замечательных достоинствах подвергались критике за чрезмерную лиризацию текста, приводящую порой к некоторой вычурности. Но в случае с Кальдероном "коса находит на камень", ибо из мировых гениев европейской драматургии Кальдерон несомненно самый лирический, а порой, когда его увлекает волна поэтического монолога, может быть, местами и самый "вычурный". Об этом мы будем говорить ниже, но "чрезмерности" Кальдерона специфичны для испанской культуры с ее многообразными столкновениями и сочетаниями "Запада" и "Востока". Этот андалузско-андалусийский, арабско-испанский колорит впоследствии пленил романтиков, очаровал Гете, ставшего горячим поклонником, пропагандистом и постановщиком Кальдерона, и весьма способствовал укреплению у Гете идеи "всемирной литературы" (Weltliteratur), идеи принципиального единства мировой культуры.

Поэтические качества Бальмонта находятся в некотором внутреннем согласии со стилем Кальдерона, что, вероятно, и порождало такой страстный переводческий интерес. Что же касается точности в передаче мысли, философски весьма отточенной у Кальдерона, то Бальмонт, как правило, замечал и сохранял ее, и на его переводы в большинстве случаев можно опираться даже в исследовательских целях.

Если проследить содержание выпусков сочинений Кальдерона, то видно, что Бальмонт в своих переводах переходил от драм более спиритуалистических к произведениям более земным, проникая все дальше в конкретную связь Кальдерона с общественными проблемами его эпохи, час от часа увеличивавшей бедствия всего испанского народа, кроме ослепленной эгоизмом и наглым высокомерием малочисленной светской и духовной верхушки.

2 ВЗАИМНЫЙ АНТАГОНИЗМ КАЛЬДЕРОНА И КОНТРРЕФОРМАЦИИ. "ЖИЗНЬ ЕСТЬ СОН" И САМЫЕ "ТРУДНЫЕ" ДРАМЫ И АУТОС КАЛЬДЕРОНА

Наших современников никак не должно вводить в смущение то обстоятельство, что Кальдерон писал духовные драмы и что среди переводов Бальмонта встретится, например, пьеса под заглавием "Поклонение кресту".

Кальдерон, написавший немало пьес религиозного содержания, однако нанес духовной диктатуре контрреформационной церкви своей эпохи еще более тяжкий удар, чем неукротимый Лопе де Вега и несокрушимо рассудительный Сервантес.

Не случайно именно после смерти Кальдерона в 1682 г. грянул еще более босхо-гойевский шабаш, чем после кончины Лопе, на этот раз затеянный иезуитскими деятелями о. Педро Фомперосой, о. Агустином де Эррерой и другими, которые в серии злых памфлетов стремились смешать с грязью, сжить со сцены и вообще из памяти испанцев Кальдерона, а заодно и весь театр испанского Золотого века — гордость нации.

Если когда-то, на своей заре, христианство было движением рабов и угнетенных, если долгие столетия полного господства веры, когда других идеологических форм практически не существовало, угнетенные в нем и в ересях искали правды и защиты, то противостоявшая этому церковь не выступала никогда в столь бесчеловечном и в столь бездуховном обличий, как во время Контрреформации XVI-XVII вв. В Контрреформации доминировали, конечно, не вера, даже не стремление упорядочить католицизм перед лицом успехов лютеранства и кальвинизма, а репрессивные тенденции, порожденные ужасом, который был вызван обрушением духовной диктатуры церкви в эпоху Возрождения.

У Достоевского в "Легенде о Великом инквизиторе" символически раскрыта создавшаяся в те века ситуация, когда иерархи церкви готовы были вновь казнить Христа, буде он вновь явился на земле, а великий инквизитор прямо объявил ему, что мы не с Тобой, а с ним, т. е. с дьяволом.

Между контрреформационной церковью и Кальдероном не могло быть точно таких отношений, как в притче Ивана Карамазова между Великим инквизитором и Христом, но антагонистическое соотношение казенной церкви с Кальдероном было весьма схожим с тем, которое гениально уловил и воспроизвел Достоевский.

Сторонники "черного мифа" не задумывались, есть ли что-либо похвальное для Кальдерона в том, чтобы быть с великим инквизитором и с ним, которому инквизитор служил.

Они совсем не задумывались и над художественным богатством барокко Кальдерона, которое вслед Возрождению было открыто не только гуманистическому антидогматизму и народному антицерковному представлению о вере, но и неумиравшему в народе в Средние века индифферентизму к вере, особенно чувствительному в низах, а отчасти — и среди клириков, дворян, богатеев. Этот индифферентизм проявлялся в быту и в самых различных сферах жизни — в бесчисленных пережитках язычества, в суевериях, 'В неистребимости шуток, поговорок, светской песни и сказки, в искусстве бродячих певцов, плясунов, в вывернутых пародийных священнодействиях и т. д., во всем том, что М. М. Бахтин в увеличительной оптике своей концепции представил как "смеховую культуру". Проявления индифферентизма в культуре были куда шире, чем собственно "смеховая культура": они касались всей светской литературы — героических песен, саг, куртуазной поэзии, фаблио, затем новеллистики, поэзии Возрождения не только в ее флорентийском "низе", в поэме "Большой Моргант" Пульчи, но и в ее феррарском "верхе", во "Влюбленном Роланде" Боярдо.

Такое явственное отражение так называемой "смеховой культуры", как у Пульчи или у Рабле в образах брата Жана, Панурга да и повсюду в "Гаргантюа и Пантагрюэле", у испанских писателей встречалось редко, но среди разных причин, почему драматический жанр именовался "комедиа" и почему именно комедия преобладала среди всех видов "комедиас", был тот же народный индифферентизм, тяга к воле. Этого индифферентизма, этой тяги к воле у Кальдерона тоже более чем достаточно, чтобы порвалась и расскочилась ржавая цепь "черного мифа". Вскоре мы встретимся с отражением народного индифферентизма как с существенной третьей линией в драме "Поклонение кресту", где в основе философского конфликта лежит тема преодоления фарисейства официальной церкви личным благочестием отлученного от церкви разбойника Эусебио. Не "смеховой" ли это монолог в сцене, открывающей III действие драмы, когда крестьянин, посланный женой за дровами в лес, где действует благочестивый разбойник, появляется с множеством крестов и с одним очень большим на груди?

Это пример, когда, пусть это и кажется странным, Кальдероново "Поклонение кресту" могло вызвать у публики лишь одну адекватную реакцию — смех.

А если вспомнить веселую комедию Тирсо де Молины "Хиль Зеленые штаны", где слуга, чтобы уберечься от нечистой силы, которая множила в его воображении Хилей в зеленых штанах, тоже весь обвешивается ладанками и вооружается кропилом? То есть и в веселой комедии и в философской драме о благочестии испанские поэты одинаково забавно изображали борьбу и с нечистью, и с пылким благочестием?

Трудно черным мифотворцам претендовать на познание до конца Кальдерона, на познание богатства его барокко.

Нечто выходящее за рамки можно встретить в любом произведении Кальдерона, и чем оно религиозно-философичнее, тем это вероятнее. "Волшебный маг" весь построен на соединении линий серьезных с линией смеховой и не слишком пристойной. В самой с виду "средневековой" драме Кальдерона, в "Чистилище святого Патрика", тоже есть народное объяснение, чего ради Патрик показал ирландцам вход в пещеру-чистилище:

Когда кающийся Людовико решается спуститься в пещеру, чтобы искупить свои бесконечные злодеяния, он приглашает с собой крестьянина, обращенного им в слугу: "Поди и ты со мною, Паулин..."

А ведь пока ни слова не было сказано о порожистой, завихряющейся озорством реке смеха, перелившейся к Кальдерону от Лопе де Веги...

До XVIII в., до эпохи Просвещения, как известно, цельно атеистические системы взглядов были относительно редки. Для Контрреформации, а отчасти и для Реформации, которая реже, но тоже прибегала к кострам, казням, запугиванию и к модусу двух доктрин — одной для пастырской верхушки, а другой для прочих верующих, в XVI-XVII вв. более страшным, чем редкий и еще непонятный народу атеизм, были индифферентизм и сознательное или стихийное противопоставление догме правящих церквей евангельской этики, сохранявшей элементы социального протеста, имевшиеся в раннем христианстве. Противопоставление церкви, такой, какой она стала, Евангелию было стихийно свойственно многим еретическим учениям, а после научно обоснованной филологической критики текстов Писания итальянскими гуманистами, а особенно Эразмом Роттердамским (склонным, как и они, к острозубому индифферентизму "смеховой культуры" — "Похвала глупости!") приобрело характер системы взглядов. Вначале уроки Эразма, которые иногда именуют "христианским гуманизмом", были использованы Лютером, но вскоре Эразм стал одинаково ненавистен и контрреформаторам и реформаторам. В Испании со второй половины XVI в. подозрение в эразмизме вело подозреваемого на суд инквизиции, а облик великого гуманиста был так искажен клеветой и шельмованием, что мог оттолкнуть людей, которые по сути мыслили в лучах его воздействия.

Контрреформация, однако, достигала своим жестким, догматическим курсом не только прямых, но и обратных ее целям результатов. Требование слепого повиновения, игнорирование нового гигантского практического и научного опыта, а с ним и происходившего под влиянием этого опыта необратимого раскрепощения сознания способствовало развитию в XVII в. рационалистического мышления. Естествоиспытатели, путешественники, а с ними Декарт, Спиноза, Гоббс, Локк пошли дальше Эразма и Монтеня в подготовке Просвещения XVIII в. Контрреформационное упрямое философское мракобесие в соединении с ненавистью ко всему человеческому вело к тому, что наиболее значительные деятели культуры, хотя они в Испании оставались верующими, веровали и творили совсем не по контрреформационной указке. Это прямо относится к Кальдерону, у которого комедии нередко продолжали озорное свободомыслие Лопе де Веги, а избыточная пышность стиха пела о радостях жизни, как в домоцартовской опере голоса и музыкальное сопровождение. Как ни странно, но именно в духовных произведениях — в аутос и в тех драмах, где большое значение имеет религиозное отречение, например в "Стойком принце", возникают ситуации и высказывания предпросветительского, иногда совсем не совместимого с религией характера: мы еще помянем финал чудного ауто "К Богу из государственных соображений".

Поэтому как ни эффектно крылатое слово, пущенное в ход немецкими романтиками, будто "Кальдерон-это католический Шекспир", оно верно только в отношении конфессиональной принадлежности героев и самого поэта, а по существу как суммарное определение творчества Кальдерона настолько же обманчиво, как если сказать, будто "Шекспир-это протестантский Кальдерон..."

Современные Кальдерону церковь и государство лучше Шлегелей разобрались в этом вопросе, когда в середине 1640-х заставили драматурга замолчать на несколько лет, а затем приковали позолоченными кандалами к придворному театру и, наконец, осыпав покойника неслыханной хулой, затормозили на полстолетия печатание его пьес, и наипаче пьес духовных.

И по переводу Бальмонта, и по переводу Пастернака видно, как в начале драмы "Стойкий принц" взгляд мавританского военачальника Мулея в несоответствии с его воинской профессией в грозном строе португальских боевых кораблей, шедших к берегам его родины, долго улавливал лишь видимости, а не формы, в неотличимых светотенях моря, облаков и волн. Между тем, в понимании творчества Кальдерона таятся опасности прямо противоположно направленного процесса. Как Мулею в конце, так читателю и исследователю в начале многое представляется ясным в драматургии Кальдерона, а затем вдруг ускользает, как переливающиеся и колышущиеся светотени.

Кальдерон, неоспоримо, величайший драматический поэт барокко. Идеи барокко будто закодированы в заглавии самой известной его драмы "Жизнь есть сон" и разворачиваются в ее действии.

Чтобы разобраться в запутанном барочном соотношении видимостей и сути в поэзии Кальдерона, целесообразно предварить более или менее последовательную характеристику его творчества рассмотрением противоречивости ключевой его драмы "Жизнь есть сон" и самых далеких современному восприятию и могущих быть вначале понятыми как правоверно католические — драм "Чистилище святого Патрика" и "Поклонение кресту".

В драме "Жизнь есть сон" принц Сехисмундо по астрологическому предсказанию должен стать чудовищным злодеем, и отец будто мудро и предусмотрительно заточает собственного сына в башню, где тот в дикости и безлюдии проводит детство и молодость. Чтоб испытать верность провидения, сей мудрый отец, польский царь Василий (Басилио), приказывает усыпить сына, переодеть его в одежды принца и перенести во дворец. Предсказание сбывается — принц ведет себя безобразно: грозит оружием всем, вплоть до отца, выбрасывает одного человека из окна, готов проявить полную необузданность в отношении женщин. Отцу вроде бы ничего и не остается, как из государственной мудрости приказать усыпить Сехисмундо и вернуть его обратно в темницу. Очнувшись в тюрьме, принц "убеждается" в тщете мирской жизни, в том, что жизнь есть сон...

Это словно конспект, сгусток представлений, повторявшихся многими, в том числе и не самыми значительными, поэтами барокко в разных странах, даже до появления драмы Кальдерона.

На этот момент драма, ее аксиома: "жизнь есть сон" — прямой противовес гамлетовскому ренессансному — в пользу решительных действий — преодолению сомнения "быть или не быть".

Будто все ясно. Но и в драму Кальдерона врывается вихрь реальности, развеивающий свойственные кризисной стороне барокко представления о тщете и сумятице земного существования; увидим, что ни в поэте барокко, ни в герое барокко — ни в Кальдероне, ни в Сехисмундо — не умирает, а лишь преображается, раздваивается неведомый им Гамлет.

Поверил Сехисмундо в то, что жизнь есть сон, однако не поверил он в то, что сном была и его любовь к Росауре.

Красота перевоспитала и его, как некогда у Боккаччо грубого простака Чимоне ("Декамерон", V, 1; "Чимоне, полюбив, становится мудрым..."). "В ней больше красоты, чем в человеке", — размышляет Сехисмундо о женщине и кратко ("Столетья — час, когда они прошли"[234]) пробегает путь, который освобождающееся человеческое сознание совершило с XII-XIII по XVI-XVII вв.:

Идее тщеты всего земного противопоставлена истинность любви к женщине. Это пролом всей концепции жизни — сна, пролом жизнеутверждением, порожденным самой действительностью и утвержденным как принцип Ренессансом. Утвержденным с того момента, как Данте, внутренне не согласившись с божиим приговором Франческе и Паоло, сказал об этом в "Божественной Комедии", а может быть, и несколько раньше в хрупких образах донн Гвиницелли, а на Востоке у таких мудрых побратимов Предвозрождения, как Сзади.

Второй пролом представления, будто жизнь есть сон, сам Кальдерон свершает изображением вполне реального восстания. Народ восстал, узнав, что у Басилио есть сын, а государь, не спросясь мнения народного, хочет навязать стране чужеземного принца Астольфо. Восставшие освобождают Сехисмундо, и он, возглавив их, разбивает войска, оставшиеся верными отцу, но, вопреки оракулам и ожиданиям, не творит расправу, а щадит отца, Росауру, Астольфо и объявляет политику, которая, по представлениям передовых людей того непростого времени, вменялась в обязанность национальному монарху-объединителю, пресекая одновременно возможность дальнейших междоусобиц.

Пролом третий — реальное восстание корнями уходит в самое начало пьесы и соответствует восстанию духа Сехисмундо в I акте, где он укорял небеса, что они даровали ему меньше свободы, чем всем другим тварям — "...А с духом более обширным // Свободы меньше нужно мне?..."

Тут уж не надо считать "проломы", ибо Кальдерон ходом действия раскрывает возможную двойственность оценок, обнаруживая, как посюсторонняя реальность вступает в противоречие с тем положением о суетности земной жизни, ответвлением которого является яркое сентенциозное заглавие "Жизнь есть сон",

С реализацией внутренней свободы в предположительно возможную в абсолютистские времена политическую свободу (которая проглядывала в лучшие годы правления некоторых итальянских князей, Франциска I, Генриха IV, а в Испании оставалась лишь мечтой) в пьесе утверждается и победа "свободы воли" над предопределением. В сравнении с искомой Сехисмундо "свободой воли" оно выступает в довольно жалком виде, как насильственные меры ложно "мудрого" Басилио. "Свободу воли", эту заново обоснованную гуманистами философски-утопическую идею католицизм после тысячелетнего гонения был вынужден допустить хоть на словах, поскольку лютеране и кальвинисты сумели сделать на время эффективным пропагандистским орудием "несвободу воли", хотя ограниченность этого тезиса адекватно отражала социальную ограниченность целей протестантских вождей.

С идеей "жизнь есть сон" контрастирует и русско-польский сюжет, имевший в Испании особое конкретное наполнение после знаменитой драмы Лопе де Веги "Новые деяния Великого князя Московского" (1606). Удивительно подробно осведомленный о том, что происходило на Руси, но не знавший в момент написания драмы (видимо, конец мая 1606 г.), что Димитрий был уже убит, Лопе представил события Смутного времени как "великую революцию" (grande revolucion). "Великий князь Московский" Лопе де Веги, в котором, насколько нам пока известно, введено в международный политический лексикон оказавшееся таким знаменательным понятие "великой революции", дал модель множеству испанских драм и нескольким повествовательным произведениям для невозможного на испанском материале изображения чаемого переворота и установления приемлемой народу национальной государственности. Такой социально насыщенной русско-польская тема вошла в испанскую литературу. Но затем и она, несмотря на удаленность событий, оказалась не проходящей цензурно, так как в положительном виде, в качестве образца выступала история не католического, а православного государства. Если Лопе и Сервантесу (в "Персилесе") было достаточно намеренного умолчания о религиозной розни, то Кальдерону (который обращался к польской и русской тематике до восьми раз) приходилось прибегать к, должно быть, им и придуманному хитроумному средству перемены мест русских и поляков. Так в его драмах появились русские с ремаркой, что они одеты a lo polaco, польские цари по имени Василий (Басилио), а с ними русские короли Казимиры. А ведь польский король Ян Казимеж (Казимир V, 1609-1672, правил в 1648-1668), современник Кальдерона, был хорошо известен на Западе. Знали и что Василий — имя русских царей. Так — Хуаном Басилио, или просто Басилио, испанцы называли Грозного, да и царь Василий Шуйский был современником Кальдерона.

При отвлеченной тематике "суеты сует" "Жизнь есть сон" грохочет отзвуками драмы Лопе. Здесь есть и победа восставшего народа, и призвание заточенного или изгнанного царевича, свергающего тирана (отзвук данных о Борисе Годунове), отстраняющего иностранного принца (Владислав), все это в драме идет от фантастического и реального понимания у Лопе "великой революции" на Руси XVII в.

Первым не какой-либо критик, а Сехисмундо сам высказал и в общем преодолел противоречие, таившееся в драме. Он пришел к выводу, выраженному в категориях, приемлемых в светской философии и в принципе пригодному и для просветителей: "действовать во благо, вот что существенно" ("Obrar bien es lo que importa"), независимо от того, есть ли жизнь сон, или нет.

Сехисмундо, запутанный предыдущими экспериментами отца, не уверен, "правда или сон" то, что он возглавил восстание, но произносит ответственное суждение, которое Бальмонт перевел следующим образом:

"Obrar bien" ("творить добро"), независимо от того, сон жизнь или не сон, — тезис этот, повторяемый Сехисмундо несколько раз и осуществляемый им на деле, еще глубже, чем о нем пишут. Сомнениям философской мысли Сехисмундо, а в данном случае заодно с ним и Кальдерон, противопоставляют необходимость действовать, как если жизнь есть несомненная реальность, т. е., выражаясь несколько модернизированно, поверяют философию критерием общественной практики.

С этим было бы небесполезно познакомиться самому Дидро. Но у Кальдерона и материалистические идеи могут быть выраженными в сложных барочных образах. Например, два последних стиха монолога Сехисмундо, заключающих II хорнаду, не удалось в алгебраической точности содержащегося в них отрицания отрицания передать даже Бальмонту. Отделенные точкой с запятой от предыдущего, эти стихи гласят: "Que toda vida es sueno, // Y los suenos, suenos son". "Поскольку (раз) вся жизнь есть сон, (то) и сны суть (тоже) сны". Таким образом, накануне III хорнады, хорнады решительных действий, опровергающих иллюзии и заблуждения предыдущих хорнад, из тезиса в иллюзию переходит главная эмблема драмы: "жизнь есть сон", но ведь "сны тоже суть сны"; следовательно минус на минус дал плюс. Утверждение, что "жизнь есть сон" тоже сон, следовательно: "жизнь не есть сон!"

Как это ни парадоксально, именно сомнения, поиски, смятение мысли, вся глубокая двойственность одной из величайших драм Кальдерона более субстанционально барочны, чем взятое само по себе, не без оснований принимаемое за квинтэссенцию барокко и кажущееся такой квинтэссенцией положение "жизнь есть сон". Неразрешимость вопроса, действительно ли "жизнь есть сон", шаткость эмблематичности еще характернее для барокко, чем сама эмблематичность.

Этот вывод имеет общее значение для вершинных произведений барокко и прямо относится к двум "трудным" драмам, к которым мы переходим.

В особом объяснении нуждаются две переведенные Бальмонтом в самом начале 1900-х годов драмы, видимо казавшиеся переводчику в чем-то созвучными собственным настроениям и вообще модным тогда среди символистов томлению по непостижимому и увлечению мистическим познанием, — "Поклонение кресту" (ок. 1630-1634) и "Чистилище святого Патрика" (1634).

Эта пьеса, с которой Бальмонт и начал переводы Кальдерона, по году написания примерно современная философской драме "Жизнь есть сон", отличается занимательностью сюжета и лишена претензии на какое-либо правдоподобие действия. Она может быть поставлена на сцене всерьез как реконструкция средневекового театра (в таком виде, в каком он никогда не существовал, но мог существовать в представлении поэта барокко) или как некая опера, "мистерия-буфф", как полная противоположность созданным по канве средневековых легенд и тоже реконструирующих их сурово сосредоточенным вещам, наподобие "Тангейзера" Вагнера.

Св. Патрик (ок. 389 — ок. 461), хотя его образ потонул в цветении раннесредневековых преданий, особенно пышном у кельтов, — лицо историческое. Этот миссионер, прошедший через рабство и ставший вдохновителем христианизации Ирландии, традиционно считается ее покровителем. От него дошли даже некоторые произведения, например "Исповеди". Одна из самых распространенных легенд о Патрике, растекшаяся по Западной Европе, возможно, повлиявшая и на ислам, а позже докатившаяся до Данте и до Кальдерона, — легенда об открытии Патриком близ Даунгела (Donegal) в Ирландии страшной и чудесной пещеры, через которую он проложил путь в загробный мир, — чистилища св. Патрика. Если верующий, какие бы грехи он ни совершил, отыщет пещеру и решится войти в нее не из любознательности (исследовательский дух в средневековом человеке был приглушен надолго), а, как Патрик, с готовностью перенести при жизни истязания за грехи, он выйдет невредимым и отбывшим очищение. По дуализму сказок такой подвиг удается либо святым, либо раскаявшимся злодеям. Внести во все это дух ренессансной упорядоченности сумел лишь Данте — один из первых гуманистов, постигавший сошествие в загробный мир в "Энеиде" Вергилия почти так же естественно, как средневековые предания.

Как это бывает в произведениях барокко, драма, подобно эллипсу, имеет два фокуса. Фактически у Кальдерона главный герой не святой, не Патрик (по-испански Патрисио; Бальмонт писал "Патрикк", через два "к" не чтобы передать английскую орфографию, а чтобы закрепить необычное принятое им ударение на втором слоге, более соответствующее испанскому), а Людовико Энио — христианин сверхзлодей, убивавший, насиловавший, растлевавший не только ради выгоды или удовольствия, а просто так, без смысла, во утверждение своей независимости от морали, т. е. своей "свободы воли" в дурном смысле. В эпоху первоначального накопления, становления национальных монархий, колониального грабежа образы таких выродков из знати и из выбивавшихся в люди простолюдинов были порождены жизнью, а не только миром сказок или театра Сенеки. Освобожденный индивидуализм имел и весьма темные стороны. Однажды даже один великий гуманист Италии в приступе отчаяния, порожденном неудачами в объединении родины, предположил, что такие темные стороны, если они сконцентрированы в воле государя, то и автоматически регулируемые масштабом и целесообразностью задачи объединения страны могут в какой-то исторический момент оказаться общественно полезными. Но и у тех, кто о таких проблемах не задумывался или, наученный многогорьким опытом, в такую пользу не верил, многообразие проявлений индивидуализма, в том числе и зловещих, поражало воображение, рождая, особенно в Испании и Англии, сотни драм с персонажами, удивительными своими преступлениями, включая властительного Тамерлана у Марло, а в более стройной художественной системе Шекспира — злодея Ричарда III, Яго и др.

В банальном варианте "злодейские" драмы выполняли функции, схожие с теми, которые в наш век переняли мелодраматически-детективные романы и фильмы.

Серьезные решения варианта "злодей" и "святой" в испанской драме могли различаться в зависимости от периода написания, литературного направления, художественной индивидуальности автора. У Тирсо де Молины, знаменитейшего мастера в этом деле, вопрос мог решаться то в ренессансном духе, то в духе художественных направлений, складывавшихся в более сложной обстановке XVII в. В "Осужденном за недостаток веры" Тирсо отчасти продолжает традицию Данте, решившегося поместить современных ему пап в ад. В драме примерный священнослужитель Паоло оказывается хуже свирепого разбойника Энрико. В конце концов, второй "спасается", а церковный деятель, как папы в дантовском "Аде", попадает в преисподнюю.

В "Севильском озорнике" вопрос о распределении в жизни людей вины и добродетелей усложнен. Даже женщины, становящиеся жертвами Дон Хуана, в отличие от персонажей близкого амплуа у Лопе, у "старшего", и Кальдерона, у "младшего", сами не безгрешны и попадают в беды и по собственной вине. В отношении главного персонажа Дон Хуана (Дон Жуана) в ходе действия ударение ставится не просто на том, что он не только озорник-соблазнитель, но и настоящий преступник — обманщик, использующий свою безнаказанность сына фаворита, а на том, что он превращается в героя, мужественно встречающего гибель, как только высшая справедливость предстает перед ним в виде косной каменной силы. Роль святого в драме многозначительно передана каменной статуе командоpa, также обитателя преисподней. Проваливаются туда оба, и тот, кто играл роль "злодея", и тот, кто выполнял функцию вершителя небесного суда. На будущие века такая развязка закрепила сочувствие не к высшему правосудию, а к герою.

Кальдерон в "Чистилище святого Патрика" разыгрывает в патетической и остросюжетной форме с виду как бы самый канонический вариант. Патрик сначала спасает Людовико после кораблекрушения, а затем косвенно способствует решимости злодея раскаяться и пройти при жизни пытки чистилища. В противоположность развязке "Севильского озорника" "спасаются" оба: и святой и злодей.

Вычеркивая в 1915 г. с афиши Старинного театра слово "святой" из-за того, что Патрик не числился среди православных святых, царская цензура будто была способна оценить теологическую противоречивость драмы. И католическому богословию, пусть в конце драмы большим списком перечисляются церковные авторитеты, на которых драма может опереться, тоже было не совладать с Кальдероном. На подходах к пещере Людовико во многом противоположен типу "кающегося" и ситуационно в некоторые моменты даже схож с Сехисмундо. Когда Людовико приближается к пещере-чистилищу, он встречается с некогда соблазненной и предательски им убитой дочерью ирландского короля Полонией (Патрик воскресил ее). Она — из смирения, но и из остатков былого чувственного влечения — объясняет своему убийце, как тот должен действовать, и что уже первые испытания — переправу через страшное озеро — ему нужно пройти по своей "свободной воле":

Перевод точен: "... Has de pasar, siendo absolute dueno de tus acciones".

Таким решающим выступлением, такой решающей ролью "свободы воли" перевернута вся видимая ("каноническая") концепция.

Но этого мало: из того кошмарного бреда, в который Людовико превратил свою жизнь, он вырвался, победил исключительно потому, что был обманут. "Спасся" обманом.

Но и этим не исчерпывается вопиющая неканоничность драмы, с виду религиозной. Со "спасением" обманом сочетается изображение власти земных страстей вплоть до порога потустороннего мира. Как страсть к Росауре преодолевала внушение, что жизнь есть сон, так в этой драме она сильнее будто запрограммированной сюжетом благостыни. Покаявшийся и твердо решившийся "спасаться" Людовико, встретив Полонию, устоял от чувственного искушения, "победил" (venci) тоже вследствие обмана. Напуганный до этого явившимся ему в виде его скелета призраком собственной смерти, он и Полонию принял за призрак, не поверив свидетельству чувств, что она вновь ему желанная живая женщина:

Это Людовико восклицает за сценой, с озера, когда он поплыл, и уже было невозможно повернуть назад. Религиозна драма, где отречение от земного, возможность преодолеть страсть на пороге чистилища — следствие обмана!

Поэт, сквозь острый и запутанный сюжет, сквозь чередование богохульства и вдохновенной хвалы, ведет и в этой драме к ситуации контраста и противоречий. Их великий поэт барокко не сглаживал в пользу догмы, а оставлял такими же нерешенными, какими видел в жизни.

Пусть читатель вдумается в хорнаде III, сцена 7, в слова Людовико о противоположности, которая сближает противоположное — гору рая и гору ада. Бальмонт не вполне передает в данном случае уж слишком рассудочно-философский характер этих стихов, буквально означающих следующее: "Те две горы столь безмерно различны, // Что их теснейшим образом сближает // Противоречивое противостояние":

Идея единства неразрешенных противоположностей — это философский рывок поэтического всеведения барокко на полтораста лет вперед, к рубежу, где кончается диалектика по Канту и начинается диалектика по Гегелю.

Игра противоречий кальдероновского барокко, звонко раскалывающая чугун догм, еще очевиднее в драме, названной будто правовернее всех других — "Поклонение кресту" (1630-1634). Но и здесь существенно не столько заглавие-эмблема, сколько те ножницы между преследовавшимся церковью личным благочестием (ими Эусебио означает "благочестивый") и казенной контрреформационной церковью, которые в этой драме доходят до предела или выходят за всякий предел, если можно так выразиться даже о метафорических "ножницах". Нечто подобное встречается у Кальдерона в необычайном "Волшебном маге", где языческий философ своим умом, без помощи откровения, доходит до основ христианства. Тезис, на который могло бы не хватить нескольких костров инквизиции, взятых вместе.

В "Поклонении кресту" Эусебио — изгой по рождению, так как отец, движимый ложной ревностью (чтобы задеть честь дворянина, признается он с осуждением, достаточно и "воображаемого подозрения"), решил накануне родов убить жену в глуши леса в горах. Окрававленного младенца нашли в лесу у подножия креста (такие кресты в католических странах часто ставились на перекрестках, на местах каких-то достопамятных событий), и это так же, как и родимое пятно в виде креста на груди, — единственные его свидетельства.

Драма начинается с того, что друг Эусебио Лисардо, обнаружив переписку Эусебио с сестрой, несмотря на все уговоры, вынуждает героя на поединок, в котором, однако, гибнет сам. Теперь Эусебио — совсем изгой. Хотя поединок был честным, и он сам отнес на плечах умирающего исповедаться, он официально вне закона, имущество его конфисковано, Юлия, его возлюбленная (к которой он, конечно, не прикоснулся), вопреки ее "свободе воли" (это составляет предмет разбирательства в драме), заточена отцом в монастырь. Схожая ситуация вынужденного разбойничества великодушного, рыцарственного героя воспроизведена Кальдероном в светском варианте в драме "Луис Перес Галисиец".

Одиночество Эусебио и человеческую отчаянность драмы усугубляет правдивое и важное для понимания мышления Кальдерона изображение того, что крестьяне, равнодушные к конфессиональным проблемам, с одинаковым безразличием относятся и к церкви и к нецерковному благочестию разбойника:

А тем временем против Эусебио, объявленного государственным преступником, мобилизованы военные силы (во главе отрядов поставлен суровый Курсио, отец Юлии). Он (и все это прямо, терминологически точно сказано в тексте и адекватно передано Бальмонтом (отлучен от церкви, что в те времена было тягчайшим наказанием, против Эусебио ведется "несправедливая война" ("Guerra injusta"). Его не спасает ни удаль товарищей, ни отчаянные действия — проникновение в монастырь к Юлии (увидев у нее на груди такой же знак креста, как у него самого, он отказывается посягнуть на Юлию), но она, потрясенная всем происшедшим, также становится разбойницей.

С точки зрения эмблематики заглавия, "открытость" судьбы Юлии еще более загадочна, чем чудесное "спасение" Эусебио. Ведь у Юлии такой же знак, как у Эусебио, но он не движет ее судьбой. Насильно заточенная, затем оставшаяся вне стен монастыря, Юлия, разбуженная чувственность которой оскорблена внезапным отказом Эусебио, переодевшись в мужское платье, становится злым разбойником, покушается и на самого Эусебио, затем с отчаянной храбростью помогает ему, но знак креста не оказывает влияния на ее жизнь и поступки: чудо не становится законом. Кальдерон едва ли читал Декарта, но дышал тем же воздухом рационализма.

После самых драматических перипетий узнается, что Эусебио брат Юлии, сын гневливого Курсио, родившийся в лесу от израненной самим Курсио жены. Что-либо сделать поздно: Эусебио умирает, и его как отлученного не хоронят по обряду, а оставляют в лесу и "по случаю" близ того же креста, у которого начался его краткий и горестный жизненный путь. Жестокости церковной расправы — приговору к вечным мукам на том свете — противостоит лишь осуждаемое церковью личное, "эразмианское" благочестие. По Евангелию так, путем прямого обращения с креста к кресту, "спасся" один из разбойников, распятых рядом с Иисусом. Развязать драму может лишь повторение неповторимого чуда. Призыв умирающего, даже умершего, слышит священник Альберто, когда-то пощаженный разбойником. Он чудом оживляет мертвого на время, достаточное для исповеди.

Моральная победа отлученного, "спасенного" прямым вмешательством неба, "спасенного" вопреки церкви-отлучительнице, с помощью духовника нарушающего церковную дисциплину, обнаруживает зияющее, как его ни прикрывать, расхождение Кальдерона с "великоинквизиторской" Контрреформацией.

Сложность оценки драмы об Эусебио не только в том, что развязывается она жонглированием одного игольного острия на другом — неповторимым чудом, но и в том, что крестьяне, т. е. персонажи драмы, наиболее близкие тому простому и наивному зрителю, у которого нецерковное благочестие могло встретить стихийную поддержку, не понимают и не принимают милосердия разбойника Альберто — ни то, что он щадит их и всех тех, кто обратился к нему во имя креста, ставит кресты над могилами убитых, ни то, что относит умирающих на исповедь: "Примерное благотворение — // Убил и тащит на плечах".

Свойственное барокко Кальдерона сосредоточение внимания на непримиренных противоречиях, правдивое отражение зыбкости, иллюзорности попыток их спиритуалистического разрешения, неприложение их к Юлии проявились в "Поклонении кресту" еще отчетливее, чем в драмах "Жизнь есть сон" и "Чистилище святого Патрика".

Когда рассеиваются мифы вокруг так называемых религиозно-философских драм Кальдерона, то не остается ли последняя возможность впустить темный луч в светлое царство? Не обнаружено ни одного бальмонтовского перевода ауто Кальдерона, но ведь заказные, исполнявшиеся на площади в праздник Тела господня "действа о причастии" (autos sacramentales) составляют около третьей части драматического наследия Кальдерона. Оставим пока в стороне то, что они практически не издавались, что из-за них поэт терпел не меньше неприятностей, чем из-за других пьес, и поставим вопрос, не свидетельствуют ли хоть они одни о какой-то близости поэта официальному католицизму?

Церковной задачей ауто было укреплять главное, но все менее приемлемое в свете жизненного, географического, астрономического, вообще научно-технического опыта XV-XVII вв. для сознания нового человека "таинство веры". А именно то, что в ходе обедни (на Западе — мессы) осуществляется не символическое, а вещественное (материальное) пресущестрление хлеба и вина в тело и кровь Христову, а верующие во время причастия (евхаристии) действительно приобщаются к Христу. Прямо показать это и в ауто было затруднительно, поэтому действие ауто строилось на отличии Нового завета от Ветхого (Ветхий не знал причастия), на изложении чудес, связанных с причастием, на толковании истории, преданий, мифов, аллегорически соединяемых с евхаристической тематикой.

Ауто поэтому было обоюдоостро, а, скажем, у Лопе остро не в ту сторону, в которую требовалось. Это относится и к формально более осмотрительному Кальдерону. Ведь не мог же он удержаться даже в комедии "Дама Привидение", чтобы слуга, трепещущий от такой дьявольской дамы, завидев ее со светильником, не бросился бы пояснять, что дьявол, как "luci-fer", тоже означает "свето-носный"; а в аутос и чудеса и дьявол должны были являться на каждом шагу.

Бальмонт не переводил аутос Кальдерона. Но роль их в творчестве испанского драматурга велика, и если читателю хочется составить себе представление об их жанровой и идейной свободе, можно обратиться к изданной в 1986 г. в Ленинграде книге: "Iberica. Кальдерон и мировая культура". В данной статье мы перелистаем несколько страниц из этой специфической области испанского театра XVI-XVII веков.

Сначала остановимся на одном позднем, зрелом ауто, ошеломляюще озаглавленном "A Dios рог razon de Estado" (1650-1660?), т. е. "К Богу из государственных соображений", что более литературно можно перевести: "К Господу блага государственного ради". Перед нами типичное Кальдероново ауто, но по существу это язычески-вольная комедия-фантасмагория, будто написанная неким не то Аристофаном, не то Лукианом, переместившимся, минуя XVII, прямо в XVIII столетие; неизмеримое остроумие сочетается в ауто не столько с "христианским гуманизмом" Эразма, сколько с чем-то странно похожим на рационалистический деизм французских просветителей.

Действие ауто протекает от поры распятия Христа до открытия Америки и до века Кальдерона и задевает все континенты. Самым опасным из его аллегорических персонажей оказывается не первобытное индейское Безбожие (Атеисмо), играющее роль Америки; не выступающее как Африка будущее Магометанство, но играющий роль Азии Ветхий завет (Синагога). Ветхозаветность выступает намного хуже безбожия и магометанства, не говоря уж об античном язычестве, мгновенно преобразующемся в истинную веру. Европа представлена греко-римским Язычеством, притом не философским, а имперским, тем, которое по преданию и в действительности до IV в. обрекало на мученичество тысячи и тысячи христиан. В соответствии с выдвижением Язычества на первый план Дух, человеческий разум, воплощен в Дионисии Аргите (I в.), т. е. в первом эллинском магистрате, который был, согласно Деяниям апостолов (17, 34), обращен апостолом Павлом в христианство. Странно, но персонаж этот, изображавшийся мудрецом (в Средние века ему приписывали сочинения философа-мистика VI в., ныне именуемого Псевдо-Дионисием), в честь которого названа ближайшая к Акрополю улица в Афинах, выведен Кальдероном молодым человеком, в амплуа "первого любовника" (de galan)!

В ауто выступает и апостол Павел, решительно облеченный поэтом, возможно вспомнившим римскую фреску Микеланджело и картину Караваджо, в римские одежды (a lo romano). На сцене происходит его обращение ударом молнии господней и его падение с коня. Чтобы поднять Павла на ноги, требуется не благодать, как в Писании, но оказываются необходимыми совместные действия Духа и играющей роль шута Мысли. На весах догматизма, впрочем, как и на весах скептицизма, трудно сказать, что убийственнее: необходимость для обращения Павла (совершенного Христом уже после распятия, посредством чуда) Мысли или Шута: о, Кальдерон!

Синагога, любимцем которой был Павел, убедившись в его обращении, обнажает на него и на Дух меч (ветхозаветный закон поднимает меч на св. Духа!), но оба ищут защиты у ...Язычества! — "Saca la espada у se amparan los dos de la Gentilidad" (О. С., III, 867). Причем защищают христиан не философы, не поэты, а сама империя, Рим, который на вопрос, где Павел и Дионисий укроются, надменно отвечает: "A mis pies" ("У моих ног"); основоположники христианства, спасающиеся у ног языческой империи Рима: такого не придумали бы худшие насмешники над христианством, ни острый Лукиан, ни серьезный Цельс!

В своем удалении от Ветхого завета в сторону язычества и его государства ("К Богу из государственных соображений"!) Кальдерон оставляет в этом ауто без внимания бесчисленные предания о кровавых гонениях христиан императорами и о казни Петра, а также и Павла в Риме. А Кальдерон видел темницу, куда заключали апостолов, видел храмы, воздвигнутые на предполагаемых местах казни. Поэтом нарушен даже тот вид равновесия, который царил у самых смелых художников Чинквеченто, например в фресках Микеланджело в капелле Паолина, где напротив "Обращения апостола Павла" символически помещено "Распятие св. Петра", осуществляемое (как и казнь Павла) римскими карательными войсками.

Кальдерон идет своим путем. После всех знамений, чудес, споров континентов, плясок Африки он выводит действо о вере на прагматическую деистически-рациональную прямую: большую часть мира — Азию и Африку — страшные знамения и христианские чудеса не убеждают, и они остаются врагами христианства. Обращаются Павел, Дух, Язычество-Европа и Индеец-Америка. Но обращаются в большинстве не верой, а деловыми соображениями, прагматическим разумом. Дионисий говорит, что "(новая) вера (св. Павла) не несет ничего такого, почему не было бы благом для всех уверовать в нее и полюбить ее, достигая этой веры и любви из соображений политических, если соображений самой веры недостаточно", если нет внутренней основы для веры:

В жилах Кальдерона будто заиграла кровь будущих писателей предреволюционной Франции XVIII в. Шут — Мысль, пересмеивая все содержание ауто, готов "отметить празднествами и развлечениями истину этой истины", — а именно, что если веры недостаточно, в бога надо верить из политических соображений (О.С., III, 869).

И этого Кальдерону мало. Он кончает ауто обращением ко всем, "парабасой", как это называется в комедиях Аристофана. Притом у Кальдерона это нечто еще больше нарушающее сценическую иллюзию. Все (todos), т. е. актеры, а за ними, как в массовом театре, и зрители, толпившиеся на площади, смеются реплике Шута, а если сумеют, подхватывают ее, пляшут и поют, весело завершая удивительную по тем временам пьесу о целесообразности любви к вере у неверующих:

(Все: И с тобой (с шутом) все мы будем веселиться, повторяя, что человеческий разум должен полюбить (веру) и поверить из политических соображений, коль для веры нет основы).

Нужно ли еще что-либо добавить, чтобы убедиться в широте диапазона жанровой и идейной свободы аутос Кальдерона, в том, чтобы убедиться, что они могут быть в согласии не только с его антидогматическим благочестием, но и с народным жизнерадостным свободомыслием, которое вело к просветительству XVIII в.

Глубокие противоречия наблюдаются также в аутос, написанных непосредственно на библейские темы. Ауто 1662 г., двусмысленно названное "Mistica у real Babilonia" (заглавие можно понять и как: "Вавилон мистический и Вавилон царский", и как: "Вавилон в таинстве и в жизни"), написано по Книге пророка Даниила, рассказывающей о жестокостях царя Навуходоносора II (начало VII в. до н. э.) и о чудесном спасении Даниила, брошенного в ров со львами, и юношей, уцелевших в огненной печи.

Но самым удивительным в ауто являются не эти чудеса, но вплетение в него отсутствующих в Библии стихов о свободе Рода Человеческого (прописные буквы имеются в автографе Кальдерона, стих 1899: "el Henero Humano"). Род Человеческий за шесть веков до Христа и до причастия, надеясь на это будущее, предполагает отстоять и от внешних притеснений, и от собственных пороков свою свободу (в автографе: "su livertad...", стих 1902).

Иными словами, в обязательное в каждом ауто сакраменталь восславяение причастия Кальдерон ввел нечто еще большее, чем апология свободы воли, — апологию свободы Рода Человеческого.

В пределах обязательного не только для ауто, но принятого практически во всей литературе XV-XVII вв., формального хотя бы, согласования любого свободолюбивого утверждения с христианским учением, Кальдерон пошел дальше Эразма, Вивеса и Монтеня и встал в утверждении свободы Рода Человеческого едва ли не впереди крайне светских итальянских мыслителей XV в.

В том же библейском цикле представляет интерес позднее, написанное к 1672 г., ауто "Вавилонская башня" ("La torre de Babilonia"), которое основано на весьма вольном художественном истолковании гл. 8-11 библейской Книги Бытия.

В действии ауто тоже развивается идея свободы. Свой ковчег Ной определяет эпитетами едва не предромантическими — "свободный и надежный" ("...libre у segura"), а открывая ковчег, провозглашает: "для всех настала свобода" ("para todos ha venido la libertad").

Ауто "Вавилонская башня" родственно так называемому "героическому пейзажу" XVII в. с гигантскими фигурами среди дикой природы. Оно во многом барочно, а в некоторых аспектах приближается к такому направлению в литературе и искусстве XVII в., придерживаясь которого, поэты и художники, изображая сложность жизни, предпочитали не давать прописных ответов, ограничивающих свободу дальнейшего постижения поднятых в нем вопросов.

Героями ауто являются выступающие у Кальдерона как титанические в первоначальном мифологическом греческом смысле слова личности — сын Ноя бунтарь Хам и внук Хама Нимрод, первый самодержец, о котором и в Библии отмечено: "сей начал быть силен на земле" (Быт., 10, 8). Разные направления искусства XVII в. переняли от Возрождения страсть изображать титанизм не только в хорошем, но и в дурном, а также в их переплетении, не подлежавшем однозначной оценке.

Даже пресловутый Хам выведен Кальдероном в ауто "Вавилонская башня" далеко не однолинейно. Опустошенная потопом земля с развалинами и костями кажется его суровому нраву прекрасней солнца, ковчега, радуги. Ведь радугу Бог создал, чтобы она была "знамением вечного завета", обещания людям, что Бог больше не истребит землю потопом (Быт., 9, 8-17). Хам же не хочет прощать истребления людей потопом и поэтому не признает красоты радуги: его взгляд на прекрасное согласуется с его убеждениями.

Тематика ауто вплетена в пьесу странным и с вида не очень благочестивым способом. Сон о пресуществлении вина в кровь Ной видит, валяясь на полу нагим и пьяным, и даже сам, когда позже толкует его, признает, что в этом опьянении "было заключено и зло, и благо".

В свете общего господства в ауто духа противоречий, идеи переплетения добра и зла, центральной фигурой ауто стал внук Хама царь Нимрод. Кальдерон сгустил по сравнению с Библией характеристику Нимрода. Основатель Вавилонии, Аккада, Ассирии, он царь — деспот и завоеватель, а в то же время организатор строения Вавилонской башни. Хотя и в Библии строительство башни — гордыня, но замысел относится к потомкам Ноевым вообще: "И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли" (Быт., 11, 4). За этим последовало смешение богом языков, воспрепятствовавшее совместному строительству.

Планы Нимрода — планы деспота на манер действий и мечтаний испанских монархов XVI-XVII вв., периода завоевания Америки и наступательных войн в Европе. Башня строится — только по произволу властителя, чтобы он мог обнять взглядом весь круг земель и узнать, есть ли у него возможность завладеть миром целиком, как подобает его великой гордыне.

Даже дикарь (Salvaje) понимает, что Нимрод положил начало "абсолютной монархии" ("la monarquia absolute"). Однако Кальдерон, хоть и сын века абсолютизма, не забывает тут же напомнить не совместимую с правовым мышлением монархии той эпохи истину, что "у каждого человека свобода — абсолютна".

Нимрод тоже старается найти общее обоснование своему замыслу. Он отрицает, что ковчег спасен от потопа чудом: "И раз мы видим, что свирепства // Неба человек без Бога // Может победить своим мастерством // ...Чтобы оградить себя от [гнева] неба // ...Построим башню // ...[И поднявшись] узнаем, из какого вещества сделана луна, // Пощупаем своими руками // Самые чистые звезды".

На фоне таких конфликтов и таких противоречий характеров обязательная мораль ауто имеет не соответствующий масштабу действия и жалкий вид. Когда Бог посылает ангела, чтобы смешать языки и прекратить строительство башни, Нимрод, свергаемый среди развалин к ногам своих бывших рабов, не соглашается покориться и пред лицом ангела, гордо восклицает: "нет!", бросается в бездну и гибнет в пучине. Ангел же преподносит наставление, никак не согласное ни с ходом ауто, ни с опытом эпохи, — "пусть никто // в слепом заблуждении не осмеливается исследовать тайны неба, // вместо того, чтобы удивляться им".

На фоне встречающихся в аутос и необходимых по условиям времени и жанра догматических формул может быть еще отчетливее проявляется нескованность мысли Кальдерона. Это относится и к ранней пьесе вавилонского цикла "Пир царя Валтасара" ("La cena del rey Baltazar", 1634), одному из наиболее известных и слывущих образцовыми аутос. Оно кажется соответствующими требованиями жанра. Ауто основано на гл. V Книги Даниила, по содержанию подходящей для драматизации. В этой главе рассказывается о роковом Валтасаровом пире. Когда царь и пирующие осквернили священные сосуды, таинственная рука начертала на стене слова "Мене, текел, перес (фареш)". Даниил объяснил Валтасару смысл непонятных слов: "Исчислил Бог царство твое и положил конец ему..." В ту же ночь Валтасар был убит, а царство его перешло к мидянам и персам.

В библейском рассказе четко противопоставлены надменный царь-идолопоклонник и суровый бог, карающий по одной своей воле: "И все, живущие на земле, ничего не значат, по воле Своей Он действует... и нет никого, кто бы мог... сказать Ему, что Ты сделал?" (см. Дан., 4, 32). Кальдерон существенно изменил ситуацию, отказавшись от жесткого противопоставления. Он гибко, в духе Возрождения, воплотил разные степени моральной справедливости не в одной, а в двух различающихся между собой инстанциях. Поэт сочувствует не суровости Ветхого завета, которая воплощена им в Смерти, а той сравнительно большей гуманности раннего христианства, которую передовые люди Возрождения и XVII в. противопоставляли властолюбию, корысти, жестокости и распутству тогдашней церкви и которая в ауто олицетворена в дважды останавливающем Смерть Данииле. К этому важно добавить, что в ауто выведен мотив преемственной связи христианства с греко-римским язычеством. Художественная сила ауто выросла не на скупой почве догмы, но опирается на его внутреннюю неканоничность, на связь с ренессансным наследием и опытом XVI-XVII в.

Совершив экскурс в сферу аутос и самых трудных для человека XX в. так называемых религиозно-философских драм, проще с помощью переводов Бальмонта разобраться в тех загадках, которые, как в упомянутом выше монологе Мулея из "Стойкого принца", возникают перед читателем, сомневающимся, где видимость и где же суть в драматической поэзии Кальдерона.

3 ВЕХИ ТВОРЧЕСТВА КАЛЬДЕРОНА. КОМЕДИИ, "ДРАМЫ ЧЕСТИ"

Дон Педро Кальдерон де ла Барка (а по фамилии матери: и Энао) родился в Мадриде 17 января 1600 г. и умер там же 25 мая 1681 г. Он происходил из средних дворян, по бедности вынужденных служить в правительственных учреждениях или принимать духовный сан. Учился сначала в Мадриде, в так называемом "Коллехио империаль", управлявшемся иезуитами, а затем в университетах Алькала и Саламанки, но к 1620 г. оставил каноническое право и обратился к поэзии. Поэт участвовал в бывших тогда в ходу литературных состязаниях, например по поводу канонизации Исидора Пахаря, считавшегося покровителем Мадрида. К 1623 г. относится первая датируемая пьеса Кальдерона "Любовь, честь и власть", и для него начинается увлекательная, но необеспеченная и небезопасная жизнь профессионального драматурга. В те времена поэт не считался даже автором своих пьес, а так именовался (auctor) постановщик, купивший произведение. Возможность собственного авторского контроля над изданиями пьес также была проблематичной. Цензура могла легко перейти в инквизиционное расследование. Кальдерону и его братьям приходилось туго. Пришлось продать главный источник дохода — отцовское место в Совете (министерстве) по финансам. После смерти Лопе де Веги в 1635 г. власти делают попытки как-то привязать Кальдерона, теперь самого знаменитейшего драматурга, к своей колеснице. Его удостаивают звания рыцаря ордена Сант-Яго. Такие ордена, утратившие реальное значение, которое они имели в эпоху Реконкисты (семисотлетнего отвоевания Испании от мавров), стали, как и монашеские ордена, посвящение в священники, для писателей своего рода "профессиональными союзами", обеспечивавшими минимальные права и легализованное общественное положение. Через это прошли и Сервантес, и Лопе, и Тирсо де Молина, которым также приходилось рано или поздно формально принимать священнический сан, совершенно не совместимый ни с их взглядами, ни с творчеством, ни с бытием в миру.

Внутреннюю жизнь Кальдерона едва ли возможно связно реконструировать по сохранившимся документам, драматическим произведениям. Он сам успел составить список из 110 произведений, но сохранилось их еще больше. Работал поэт много: он написал 120 драм и комедий, 80 аутос, несколько интермедий и драматические прологи (лоас). Биографические данные очень скудны. Дважды, в 30-е и в конце 40-х годов, он служил в армии. Существуют документы о его воинской храбрости и о том, что, служа в 30-е годы, Кальдерон побывал в Италии. И хотя жизнь в Италии не имела для Кальдерона такого значения, как для Сервантеса, Риберы или Веласкеса, такая поездка была очень важна для каждого деятеля культуры той эпохи. Кальдерон служил также во Фландрии, а затем во время войны с Францией и Каталонского восстания.

По причине ли скрытой темпераментности или раздражительности от жизненных невзгод, но поэт и его братья неоднократно вовлекались в дуэли и кровавые стычки, при которых бывали жертвы с обеих сторон. Однажды в ходе такого "сражения", в котором был серьезно ранен брат поэта, он в толпе друзей и альгвасилов, преследуя врагов, ворвался в монастырь монахинь-тринитариек. За это нарушение церковной неприкосновенности Кальдерон был заклеймен с амвона и рисковал оказаться в положении своих героев Эусебио или Луиса Переса Галисийца. Поэту подходило к пятидесяти, когда его жизнь вновь была омрачена личными неприятностями: новая дуэль, кончина возлюбленной, тревога за осиротевшего сына.

Гонения против театра продолжались постоянно. Второй, особенно неистовой со времен Филиппа II (с 1598 г.), была кампания за полное запрещение театра, открывшаяся с середины 1640-х годов при Филиппе IV. И хотя сам король увлекался пьесами Кальдерона, кампания была направлена и непосредственно против поэта как самого влиятельного драматурга эпохи. На пять лет, с 1644 по 1649 г., закрываются театры, а на 25 с лишним лет прерывается печатанье томов сочинений Кальдерона. Подлинные чувства поэта выразились в народно-революционной драме "Саламейский алькальд" и в имевшем характер публицистической статьи гневном письме 1652 г. в защиту поэзии патриарху Индий дону Алонсо Пересу де Гусман, то запрещавшему театр, то осмеливавшемуся вновь заказывать Кальдерону духовные пьесы. Кальдерон в письме отстаивает восходящую к Возрождению концепцию единства светской и философско-духовной литературы как "украшения души и развития разума".

В 50-60-е годы Кальдерона продвигали в духовных синекурах и при дворе. Рукоположенный в священники, он с середины 60-х годов числился почетным духовником короля (что, правда, не предполагало реального исполнения этой должности). Как драматург Кальдерон оказался связанным всем этим и мог писать лишь для придворных постановок да духовные действа (аутос), исполнявшиеся в церковный праздник.

Официальное признание, обеспечивавшее Кальдерону удовлетворительное материальное положение, было по существу внешним. Еще дважды, в 1665 г. и 1672 г., великому драматургу, все более убеленному сединой, пришлось пережить оскорбительные кампании за полное запрещение театра, воплощением которого в это время был он. Еще ясней истинное отношение церкви и двора выявилось через год после смерти поэта, когда именно выход посмертной "Пятой подлинной части комедий Кальдерона" (1682) вызвал, как мы уже говорили, ряд злобных антитеатральных проповедей и памфлетов, создававшихся, прежде всего, в среде иезуитов. Они полагали, что после смерти Кальдерона настала пора навек покончить с национальным театром. Как поношение веры и добрых нравов рассматривался и духовный театр, даже заказные, в той или иной мере навязанные Кальдерону произведения, но главный удар направлялся против комедий, в которых реакционеры чувствовали неумиравший ренессансный дух.

Комедия и после Лопе де Веги и смены Ренессанса новыми художественными направлениями XVII в. оставалась для реакционеров ненавистнейшим жанром национального театра. Пусть ее гуманистическая содержательность сузилась, а драматурги барокко прямо или косвенно перерабатывали комедии Лопе и его круга, внешне оттачивая и как бы формализуя их. И тем не менее комедии в противоположность, скажем, философской драме не могли быть "исправлены" цензурными изъятиями. Они всем текстом и всей постановкой утверждали чувство любви, искрились веселым остроумием, давали актрисам возможность развернуть их женское обаяние, влияли самим ходом действия и на искушенного и на неискушенного зрителя.

Бальмонт успел перевести лишь одну комедию Кальдерона. Он точно передал ее заглавие — "Дама Привидение" ("La darna duende" — буквально "Дама — домовой"; русское "домовой" точно и по этимологии соответствует лат. "domitus"). Проблема суеверия — антисуеверия очень важна в произведении и является одной из пружин его совершенно индифферентистского по отношению к вере комизма. На советской сцене произведение шло в выдающемся переводе Т. А. Шепкиной-Куперник, сделанном тогда, когда о существовании или, во всяком случае, о сохранности перевода Бальмонта не было известно, под ярким, но вольным заглавием "Дама невидимка".

"Дама Привидение" (1629) относится к стилизованным в духе барокко комедиям более или менее "лопевского" типа. Она начинается с сочувственно улыбчатых насмешек над любовными драмами круга Лопе. Конечно, свойственный Лопе де Веге ренессансный реализм, раскрывающий динамику освобождения личности, утверждающий свершающиеся преобразования как свершившиеся, у Кальдерона изменен в сторону более сдержанного и более печального правдоподобия в изображении дворянской семьи того времени. Трагический аспект положения женщины в семье Кальдерон осветил свинцовым лучом в так называемых "драмах чести", где прототипом ревнивого мужа — убийцы выступает царь Ирод. Для многих комедий Кальдерона характерна скрытая связь с трагической проблематикой "драм чести", а среди них — "Не всегда верь худшему", написанная около 1648-1650 гг., вскоре после одной из самых осуждающих из этих драм — "Живописец своего бесчестья", служит своего рода эпилогом к этим драмам.

Раннюю "Даму Привидение" можно тоже рассматривать как отражение жизненных "драм чести", но в относительно оптимистическом зеркале, где все будто так, но все наоборот. Хотя действие комедии несется со сказочной быстротой, Кальдерон по-шекспировски много сообщает о судьбе и характере доньи Анхелы. Молодая женщина страдает от вдовьей судьбы. С горечью говорит она одевающей ее в постоянный траур служанке: "Меня живой окутай в саван"...

Зритель узнает, что покойный муж Анхелы, начальник морской таможни, не отличался особой честностью и задолжал казне большую сумму. Так что в столице Анхела живет уединенно не только по воле братьев, но и чтобы уладить дело с долгами мужа и потому, что ей не на что жить.

Видит зритель и жизнелюбие, и целеустремленную решительность доньи Анхелы, завоевывающей сердце и руку человека, который пленил ее своей безрассудно донкихотовской храбростью, став по первому слову незнакомки на ее защиту со шпагой в руке. Анхелу строго блюдут два брата, будто она их жена (casada), и в комедии случай должен быть столь же благоприятен, сколь он был зловещ в "Поклонении кресту", а особенно в "драмах чести". Без этого и донья Анхела с ее завидной "лопевской" активностью и сообразительностью погибла бы. Девушку с кувшином у Лопе в роковой момент спасла слава о ее подвиге, донью Анхелу — трансцендентное вмешательство в его самой ненавязчивой форме — счастливый случай.

Донья Анхела

Анхелу братья скрывают от гостя, а она пока не знает ни о соседстве комнат, ни о тайной двери. Так что "невероятный случай" ("Porque caso estrano fuera...") оказывается еще невероятнее.

Такой "невероятный случай" — эмблема комедии барокко, поскольку в жизни таяли реальные основы лопевской ренессансной комедии, кроме возрожденных Ренессансом характеров.

Анхеле стоила бы жизни встреча с вспыхивающим по любому поводу братом дон Луисом по пути из театра, не подвернись тут дон Мануэль — "Дон Кихот перекрестков", готовый по просьбе незнакомой дамы ("... Прощайте. Мертвая иду. — Что это? Дама или ветер?") вступить в поединок с неизвестным. Новый случай — второй более рассудительный брат Анхелы, дон Хуан, друг дон Мануэля, поспевает точно вовремя, чтобы разнять сражающихся и пригласить друга остановиться у него в доме. Пусть он и друг, и верит другу, он, конечно, скрывает, что в доме сестра, отделенная от комнаты гостя потайной дверью со стеклянным шкафом. Но аллегорическая деревянно-стеклянная дверь, воплощающая своей хрупкостью некую условность складывающейся комедии барокко, соединяет на театре то, что было бы разделено в действительной жизни (Дон Луис: Защита из стекла для чести.// Удар, и хрустнуло стекло...)

Дальше сквозь все препятствия действуют законы комедии "лопевского типа" и вступают в игру качества испанской женщины, воспитанной в духе Возрождения. Зритель знает больше героев, потому что сцена была разделена надвое, и он видел и слышал, что происходит в обеих комнатах. Анхелу, отделенную от спасителя тонкой перегородкой двери, нельзя удержать, а дон Мануэль, к ужасу слуги, решается вступить с привидением в донкихотски-галантную переписку. В комедии есть не только лопевские, но ясные каждому испанцу сервантесовские ассоциации. О доне Мануэле еще раз говорится, что "...странствующим подражает // Он рыцарям"; Косме — один из наиболее близких Санчо Пансе, хотя и с некоторым снижением мужицкой мудрости, слуг испанской комедии. Читатель сам удивится его запасу шуток, его систематике домовых, жалобам по поводу разделения между слугой и господином радостей и тумаков от призрачной дамы, его причитания по поводу покражи ворованных денег и т. п.

Со "смеховой культурой", с народным религиозным индифферентизмом связано наполняющее комедию чертыханье, перемешанное с обращениями к господу всуе, мысль, что привиденье монах-капуцин с рожками, что это крещенное привидение, богатейшая "демонология", развернутая в беседе Косме с хозяином, незаметно переключающаяся от ведьм и чародеев на неприкаянные души Чистилища и на отрицание доном Мануэлем сверхъестественного (sobrenatural) вообще. Дон Луис в разговоре с холодной к нему Беатрис не к месту говорит о земной любви — "Любовь есть Бог". А служанка Исабель восклицает: "Я первое из привидений,// которое взывает к Богу". Такой озорной перестановкой разных вопросов Кальдерон, отражая особенности мысли современников, как бы смешивает в осмеянии и суеверия и веру. Дон Мануэль, хотя по характеру полностью противоположен типу дон Жуана, по просвещенности воззрений сближается с ним. Опасный шаг за допустимый или допускавшийся предел — свойство барочных героев Кальдерона и, похоже, неистребимая черта их создателя!

В комедии Кальдерона все продумано и взвешено — это дух XVII в. Каждому событию противостоит противособытие, зритель еле успевает следить за причудливым ходом перипетий, но нити действия образуют четкий рисунок. При некоторых исходных условностях комедии поэт барокко создает в ней весьма реальную общую картину жизни.

"Дама Привидение" представляет один из типов комедии Кальдерона. Такая же комедия, как "Опасайся тихого омута" (1649), показывает, что за двадцать лет Кальдерон ближе подошел к свойственным XVII в. модификациям изображения жизни. Эта пьеса Кальдерона, которую, как видно из письма Бальмонта от 24 июля 1919 г. (см. наст, изд., т. 2), поэт собирался перевести ("Бойтесь тихой воды"), близка комедии нравов и бытописательным жанрам французского классицизма. Действие, насколько это было мыслимо для испанца, родившегося при Лопе, замедлено. Включение обширных монологов, повествующих о прибытии в Испанию Марии-Анны, невесты Филиппа IV, связано не только с назначением пьесы обезоружить врагов театра при дворе, но и с чисто художественными задачами. Описания были необходимы для решения возникшей перед Аларконом, Рохасом, Кальдероном задачи изображения на сцене не столько перспективы развития, сколько существовавшего статуса нравов и быта. Описания давали возможность не только в действии, но и в широкой экспозиции развернуть такие комические образы, как дон Торибио, чванный и хвастливый провинциальный идальго-богач. Он схож с появившимся у современников Кальдерона, например у Франсиско де Рохаса Сорильи (1607-1648), "фигуроном" — испанским вариантом огрубленно-комического и вместе с тем реального вплоть до бытовых штрихов типа, потребовавшегося сатире классицистов, а потом реалистов — Мольеру (Журден), Филдингу (Вестерн), Фонвизину (Простакова), и так вплоть до Гоголя, Диккенса, если не Флобера (Омэ в романе "Госпожа Бовари"). Ренессансный дух сохраняется в комедии в преображении тихой девушки Клары под влиянием любви в великого стратега семейных дел.

Элементы описания нравов и быта, включение в текст пьесы классицистических побасенок-притч характерны также для комедии "Не всегда верь худшему" (ок. 1650) — гуманистическому опровержению Кальдероном бесчеловечности "кодекса чести" дворянской семьи.

Этому посвящены вызывавшие много споров и нареканий "драмы чести", завершающиеся кровавой расправой над подозреваемой, но не виновной в измене женщиной. Три из них — "Ревность — ужаснейшее чудовище в мире", "За тайное оскорбление — тайное мщение" и переведенная Бальмонтом самая знаменитая — "Врач своей чести" (переработка одноименного произведения 1620-х годов, приписываемого Лопе) — относятся к 1634-1635 гг. и одна, "Живописец своего бесчестья", к 1648-1649; анатомии чести посвящена также приведенная к благополучному концу драма "Последний поединок в Испании" (ок. 1651-1653).

Кальдерон в "драмах чести" (если не принимать во внимание весьма существенного параллельного действия среди слуг) далек от необобщающего изображения характеров и ситуаций впрямь такими, какими художник их встречает в тех или иных случаях повседневной жизни. Он далек от манеры изображения, которая была свойственна пикарескно-караваджистскому направлению в литературе и искусстве XVII в. Нет в этих драмах той особой ориентированности на общественную перспективу, на будущее, которую в XVII в. открыл в "Севильском озорнике" Тирсо де Молина. В этой драме уже отсутствует полнота воплощения ренессансного идеала, но есть жизненная перспектива превращения человека в героя, перспектива высветления героической возможности; есть тот земной свет человеческих возможностей, который светится у Веласкеса, Рембрандта, в величайших творениях Мольера, где, однако, нет возможности дать ренессансный ответ на вопрос, как быть?

"Драмы чести" должно рассматривать во вспышках молний барокко. Эти драмы не просто зеркало реальности, даже не концентрирующее лучи зеркало. В них реальность преломляется сквозь призму свойственного барокко эмоционального напряжения. Драмы погружены в атмосферу зловещего ожидания и предвидения зол. Здесь даже "свобода воли", одна из главных опорных точек Кальдерона, отодвинута на второй план. Только внутреннее достоинство главной героини "Врача своей чести" спасено ее убеждением "Что воля — воля, и не властен // Над волею чужой никто".

"Драмы чести", если прибегнуть к выражению, нередкому у Лопе, протекают "без бога" (sin Dios). В веселом беге комедий такое качество подразумевается как бы само собой и связано с ренессансными традициями. "Драмы чести" оно погружает в безвыходность, обнаруживая трагизм разрыва жизненной практики со всякой моральной системой. Злодей Людовико Энио или вынужденный разбойник Эусебио в той или иной степени осознают свои преступления, а дон Гутиерре, "врач своей чести", большую часть времени находится во все более непроницаемой моральной темноте.

Глубже разобраться в нравственной позиции самого автора в "драмах чести" позволяет ключ, данный в одной из первых двух таких драм, изданных в 1637 г.: "Ревность — ужаснейшее "чудовище в мире".

Свое отношение Кальдерон определил уже выбором главного персонажа, тем, что идею и исполнение кровавой расправы над невиновной женщиной поручил баснословному злодею истории и народных легенд тетрарху четырех иудейских земель царю Ироду Старшему (37 г. до н. э.4 г.). Это он, чье имя стало нарицательным, известен распоряжением об избиении младенцев, а сын его, тоже Ирод, — приказом отрубить голову Иоанну Крестителю и поднести ее на блюде Иродиаде. Кальдерон не придерживается буквы церковного предания, драма идет настолько "без бога", что он не упоминается. Кальдеронов Ирод в ужасе от собственных злодеяний, поражений, неотвратимой казни и сам бросается в море почти за тридцать лет до того, как он мог осуществить избиение младенцев.

Действие развернуто вокруг безумной "любви" Ирода к жене, распоряжения тетрарха сразу после его смерти умертвить Мариамну, становящегося ей известным, и убийства жены самим Иродом.

Кальдерон, органически связанный с поэзией Востока, искусно окружает эти ужасы и портрет Ирода как специфически "восточного" деспота и злодея контрастным им пышным словесным плетением, эмфатичными "восточными" хвалами красоте Мариамны, придавая всей драме черты условности, оперный эффект, подчеркивающий трагизм, а в то же время "остранением" делающий его переносимым для слушателя и читателя.

Определение любви — безумия, данное в начале драмы самим Иродом, выражает не слишком скрываемый им импульс неистового властолюбия: дескать, Ирод так любит Мариамну и она так прекрасна, что ей не пристало завидовать ничьей судьбе, а, значит, ему надо стать повелителем мира. Марионеточный ставленник римлян, чужеземец, тетрарх четырех малозначительных провинций всерьез надеется захватить высшую власть в Римской империи. Он услужал Марку Антонию, но предательски злорадствует по поводу его поражения и гибели, теоретически обосновывает предательство и пользу от войн. Его одурманенному властолюбием мозгу мерещится, что теперь на пути к вселенскому престолу не два, а "одно" препятствие — надо лишь захватить и убить Октавиана.

Однако изложение предательского плана, а заодно и портрет прекрасной Мариамны попадает в руки противника, а оказавшийся в заточении Ирод приказывает убить "любимую" жену, чтобы она после его смерти не досталась никому другому. Верная Мариамна, знающая о приказе, вымаливает, однако, Ироду прощение у Октавиана, но оказывается меж двух огней: муж-убийца преследует ее ревностью, а Октавиан, выведенный отнюдь не в одних светлых тонах, — все более настойчивой любовью. Когда противники сходятся, то Ирод впотьмах убивает жену в нарушение задуманной им очередности...

Мужья-убийцы в других "драмах чести" — не Ироды по характеру, но в чем-то схожи с Иродом по самовластительности и жестокости.

Зловещие беседы дона Гутиерре "с честью наедине", идея кровавого "лечения чести" обдуманы, но скрыты от людей и чужды как гуманистическому, так и религиозному нравственному началу. Он будто чувствует, что убивает невиновную, даже якобы любит жену, не как Ирод, но его функция "врача своей чести", хоть он казнит не своими руками, это безотрадная функция палача, притом действующего не от имени государства или церкви, а палача самодовлеющего. Боязливый цирюльник, который под угрозой оружия совершает смертельное кровопускание и которого от предательского удара кинжалом дона Гутиерре спасает лишь случайная встреча на улице с королем, борется с преступлением, оставляя на всех дверях дома кровавый отпечаток руки, чтобы было легче найти место убийства. Шут-неудачник Кокин, кажется, думающий лишь о заработке, возвышается не только над пройдохами пикарескного романа, но и над доном Гутиерре, рискуя объявить королю о готовящемся его знатным сеньором преступлении.

То, что цирюльник и слуга нравственно выше и в чем-то героичнее дона Гутиерре, снимает всякие домыслы о солидарности автора или зрителя с убийцей.

Во "Враче своей чести" кошмар возведен во вторую степень, ибо мрак мира дона Гутиерре погружен в царство универсального кошмара царствования короля Кастилии Педро Жестокого (XIV в.). Этот образ был удивительно глубоко и разносторонне осмыслен испанским фольклором. Предания отдавали долг энергии и бесстрашию короля (он, например, бился с призраком зарезанного по его приказу человека, выступив в этом отношении предшественником героического начала в Дон Хуане). Но в то же время народная молва была беспощадна к жестокому монарху — ему сопутствуют голоса погубленных младенцев и народных певцов, настойчиво предупреждающих его о возмездии и бесславии; он останется истуканом в истории страны: "ты будешь камнем в городе Мадриде..."

В драме все это замешано густо. Есть и роковые песни. Оруженосец называет короля "странствующим мертвецом". Важную роль в драме играет домогающийся Менсйи и погубивший ее этим инфант дон Энрике, брат короля, впоследствии убивший его. Зловещее предвестие есть в том, что, прощаясь с Менсией, инфант признается, что порывает с родиной. Иными словами, за действием "драмы чести" обрисовывается глубинное действие мрачной исторической драмы о каиновом предательстве брата короля. Можно сказать, что в крови Менсйи как бы захлебывается все королевство.

Педро Жестокий хочет быть или слыть правосудным, но идет роковым путем жестокости, приводящей его к смерти. Отрезок этого пути в драме дан достаточно отчетливо. Среди других жалоб король получает жалобу доньи Леонор, оставленной Гутиерре ради брака с Менсией, а затем жалобу Гутиерре на инфанта: разрешения создавшегося положения найти король не может. Поэтому, хотя он внял предупреждению Кокина и ринулся спасать Менсию, он в глубине души доволен, что смерть Менсии избавляет его от трудного суда, и перед лицом необратимости свершенного втайне преступления думает по-своему овладеть ситуацией, и, ужасаясь жестокости мести, не оглашает преступления и приказывает дону Гутиерре немедленно (хотя тело Менсии еще не унесено) обручиться с Леонор. Определяя поступок Гутиерре, король употребляет то же слово, которым нарекли его самого — "жестокий" (el cruel), но находит способ действия мужа разумным (cuerdo).

Жестокое "благоразумие" не ведет короля к добру.

Сгущенность ужаса и мрака поражает в драме и потому, что главный персонаж воплощает не только жестокость кодекса чести, но и смятенность человека барокко. Дон Гутиерре изощренно барочен по способу мышления и выражения. Когда Менсия еще ревновала его к прежней любви, к Леонор, он так витиевато объяснял ей свой переход от "любви к луне" к "любви к солнцу", что она справедливо отвечает ему: "уж очень ты метафазичен" (Muy parabolico estais). Это проникновенное определение характера воображения человека барокко. Таков же Гутиерре и в конце драмы, когда, неистовый (loco furioso) от содеянного, показывает отвращающую и жестокого короля картину ложа с окровавленной Менсией:

Сквозь все эти кошмары барочного смятения Кальдерон и обнаруживает с беспощадной прямотой не согласуемые между собой зияющие противоречия семейного устройства испанского дворянского общества. Общее кровавое смятение "драм чести", безнадежных, по его представлению, драм "без бога" не менее важный предмет, чем выведенный в них брак, чаще без любви со стороны женщины, выданной родителями замуж в момент, когда она обескуражена известием (обычно ложным) о гибели или об измене молодого человека, которого она втайне любила. Кальдерон в этих драмах всегда изображает женщину верной женой, ничем не запятнанной: жена сама воспитана в духе "кодекса чести", не изменяет мужу с любимым человеком, являя, в отличие от жизненной в своих страстях Кассандры из "Казни без мщения" Лопе, или некоторых героинь философских драм самого Кальдерона — Полонии или Юлии, о которых речь шла выше, характерную для героев барокко и классицизма "декартовскую" непреклонность воли.

Трагическая закономерность выступает в "драмах чести" Кальдерона (как впоследствии у многих романтиков) сквозь нагромождение случайностей, в драме — роковых и в то же время реальных. Например, жена не может перед вечной разлукой (и будто по ее вине!) не объясниться с ранее любимым ею человеком, а доходящие до мужа сведения о целомудренной сцене прощания трактуются им как доказательства измены. Все сочувствие Кальдерона — не в меньшей степени, чем это было у писателей Возрождения, — на стороне женщины, которая в этих драмах у него более цельно ангелоподобна, чем у Лопе или Шекспира, хотя не наделена такой жизненной пластичностью, как идеальные героини "Цимбелина", "Зимней сказки", "Бури". Зато Кальдерон выделяет еще одно очень важное для испанского зрителя обстоятельство: героиня чиста перед небом. Это единственная щелочка, сквозь которую в "драмы чести", в драмы "без бога", проникает тонкий луч нравственного света, как его понимали современники Кальдерона.

В поздней "драме чести", озаглавленной с презрительно-осуждающей иронией "Живописец своего бесчестья" ("Врач", функция более пассивная: безумец "лечил" честь от болезни, которая ее, по его мнению, настигла; "живописец" активен: он сам придумывает то бесчестье, которое карает убийством мнимых любовников). Причиной расправы мужа является плод воображения в самом дурном смысле слова — "выдумки". Такое ложно "художественное" воображение противопоставлено правде жизни. И хотя родители убитых не осуждают убийцу, и он не излагает мотивы преступления так красноречиво, как "врач", совесть сама обрекает его на изгнание, а авторское прозвание "художник своего бесчестья" оттеняет низко-фарсовый характер клейма.

В заключение напомним, что в каждой "драме чести" Кальдерона содержится народное осуждение бесчеловечной софистики кровавых расправ устами простых людей — здравомыслящих слуг и служанок, шутов-грасьосос, составляющих неотъемлемую часть всех испанских драм Золотого века.

4 ФИЛОСОФСКИЕ ДРАМЫ: "ВОЛШЕБНЫЙ МАГ", "СТОЙКИЙ ПРИНЦ", "ЛЮБОВЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ"

Среди переводов Бальмонта больше всего философских драм: сюда, кроме драмы "Жизнь есть сон", надо отнести шедевры Кальдерона: "Волшебный маг" (1637), "Стойкий принц" (ок. 1629) и "Любовь после смерти" (1633). Эти драмы могут рассматриваться и как драмы исторические, возведенные до высоких философских проблем. Формально для испанских современников, называвших драматические произведения "комедиями", все они "comedias historicas".

Мы не возвращаемся к драме "Жизнь есть сон", которая рассматривалась выше как эмблема творчества Кальдерона и как "главное" произведение всего литературного барокко. Этой драмы, как некоторых архитектурных сооружений Бернини и Борромини в Риме, достаточно, чтобы дать барокко определенную характеристику.

"Волшебный маг" — так мы, уступая переводу Бальмонта, именуем здесь драму, хотя считаем правильным переводить "El magico prodigioso" менее поэтично, но более точно как "Необычайный маг". Христианство на первых порах усердно боролось с низовыми верованиями языческого мира и вытравляло веру в магов и магию. Слово в неотрицательном смысле было оставлено лишь для трех царей-магов (в славянской традиции: волхвов), приведенных звездой "с Востока" из разных частей мира поклониться младенцу Христу и скрывших от Ирода свое открытие: и они в западной традиции, начиная от Тертуллиана и твердо с VI в. именуются "царями" ("королями" — "reges") намного чаще, чем "магами".

Действие происходит в Антиохии Писидийской в середине III в. Молодой ученый-язычник — Киприан у Кальдерона — маг необычайный. Он стремится не просто к сверхъестественному знанию, не к тому, чтобы стать всемогущим, поразить мир и достигнуть неслыханных наслаждений.

Кальдерон ставит вопрос так, что видно не только, как он далек от казенной церкви, но и насколько "девятый вал" рационалистической философии XVII в. отделяет его от христианского мышления — по драме Киприан самостоятельно, без помощи откровения, сам открывает основы христианства. К легендарному Киприану III в. он находится в таком же отношении, как Декарт, Спиноза, Лейбниц.

Дьявол, хотя стремится при помощи любви язычника Киприана искусить и ввергнуть в грех христианку Юстину, по существу как бы выполняет негласную волю неба, отводя Киприана от сокрушительного для богословия открытия. Моря крови еретиков-мистиков, лютеран, кальвинистов были пролиты церковью из-за того, что те искали менее оказененный, более прямой путь общения с богом, а тут речь о самостоятельном, без помощи Писания, рациональном открытии и постижении бога!

Если вглядеться в Киприана пристально, наподобие гофмановских фантастов, то в язычески прекрасном юноше замерещится язвительная улыбка гудоновского Вольтера, разговаривающего с небом на рационалистическом языке деиста XVIII в.

Южный Фауст начинает опаснее, чем его северный собрат, будь то в немецкой народной книге, будь то у Марло и даже позже у Гете. Осью, определяющей масштаб драмы Кальдерона, является стремление выяснить сокровенную истину до конца ("Esta verdad escondida // Не de apurar"). Однако дьявол все-таки сумел разными уловками, поставив на пути Киприана красавицу Юстину, увести ученого от познания сущности. Как это ни чудовищно молвить, дьявол таким образом привел Киприана к христианству. У Кальдерона получается, что тут-то ученый вернулся от идеи всемогущества знания к идее сомнения (la duda) и смятенности (la confusion) разума. Это вариант барокко. Гетевского замысла многотрудного, встречающего препятствия преобразования мира, с вовлечением в это духа зла у кальдероновского Фауста нет.

Римские власти (времен императора Деция) казнят Киприана вместе с Юстиной.

Тяжкий путь к христианскому мученичеству Киприана идет на фоне прекрасной природы — леса, садов, стройных башен, на фоне любовных безумств, поединков, видений, разыгранных кораблекрушений (не листал же Кальдерон "Бурю" Шекспира, никому в Испании не известного!), страданий и радостей Юстины, ее искушений и продемонстрированной ею, как нигде кроме трактата Декарта о страстях (I, 41), твердостью "свободной воли", безусловно властной, если не над помыслами, то над поступками.

Уже приходилось говорить, что энергичное утверждение "свободы воли" отделяло героев Кальдерона от христианских представлений и приближало к греко-римской гражданственности. Киприан вообще очень нов для своей эпохи и полон гражданского достоинства: он самостоятельно аннулирует договор с дьяволом как с не выполнившим условия контракта, отстаивает принципиальное право мыслителя на переход от одной системы взглядов к другой, ответственно относится к правам окружающих.

Но для характеристики драмы необходимо вспомнить и "фальстафовский фон" в заостренном, достойном Панурга в романе Рабле, если не венецианского сквернодума XVI в. Аретино, варианте: остроты слуг-грасьосос Москона и Кларина и их весьма не беспорочной подруги Ливии, старающейся поровну делить свои ласки между ними. Дьявола они распознают куда ловче, чем глубокий и в то же время доверчивый Киприан, но безобразно торгуются о распределении ласк Ливии.

Как дьявол несколько раз исчезает, растворяется в воздухе, натворив очередную пакость, так и серьезность драмы то и дело подрывается то здравыми, то охальными замечаниями разошедшихся грасьосос. Мало того, нельзя избавиться от впечатления, что сам поэт то серьезен, то смеется и озорует.

Среди шуток веселых есть и мрачные, как к концу "Короля Лира". Попав в одну тюрьму с Юстиной и сразу ею обращенный, Киприан, уходя на казнь, "шутит", имея в виду, что отдал душу дьяволу в надежде обладать ныне гибнущей на одной плахе с ним красавицей:

А несколькими стихами ниже слуга-шут Москон восклицает: "Как любо им идти на смерть!" — и получает ответную развязнейшую реплику Ливии: "Приятно жить втроем нам будет". Так вплоть до последних стихов текст перемежается назойливым спором о чередовании ласк Ливии:

Одной из поразительных по глубине и неисследимости мысли, по лирической избыточности и барочному двуединству построения является философская драма "Стойкий принц".

С первого взгляда драма кажется ясной. В соответствии с народными преданиями она "бескорыстно" воспевает подвиг не испанского, а португальского принца XV в. дона Фернандо, брата короля, попавшего в заложники к царю Фесскому. Фернандо — "стойкий принц". Он отказывается от свободы ценой возврата фесцам Сеуты, главного опорного пункта охраны связи португальской океанской и средиземноморской торговли. Принца обращают в раба, изнуряют самыми каторжными работами, но стойкий Фернандо переносит все безропотно и гибнет на гноище. По легенде мученичество Фернандо обеспечивает королю португальскому Альфонсо V (1438-1481) взятие Танжера, а прах Фернандо торжественно возвращают на родину. К этому надо для объективности добавить, что Альфонсо V был одним из опаснейших врагов Испании и поддерживал мятежных феодалов, осужденных в "Фуэнте Овехуне" Лопе де Веги.

Таких данных было достаточно для философской драмы барокко о стойком принце.

Но Кальдерон все усложнил, создав драму, где лирическое начало стало столь же весомым, как драматическое, подавленная любовь — столь же трагичной, как мученичество, мусульманка Феникс едва ли не столь же существенным фокусом драмы, как христианин Фернандо, где оказалось, как воскликнул немецкий ученый Вольфганг Кайзер, что не имеет значения, происходит ли все под небом христианским или под магометанским, где принятые отношения человека с богом пошатнулись.

Кальдерон ввел в драму узлы, которые ввек не разрубить сторонникам одноцветной официально-католической концепции его творчества.

В начале драмы, еще свободным, дон Фернандо отпустил пленного фесского полководца Мулея, когда тот объяснил, что его пленом может воспользоваться соперник по любви к Феникс. Мулей верен дружбе и, рискуя жизнью, готов, в свою очередь, помочь бежать дону Фернандо, которому грозят истязания и смерть. Однако Стойкий принц, решившийся на муки и подсознательно ощутивший, что отказ от счастья любви — одна из самых тяжких из них, не принимает помощи Мулея и произносит слова, колеблющие представление о нем как о герое веры и сближающие его с простым солдатом, выполняющим свой долг, "как все", произносит "войнаимировские" слова, открытые "на все времена":

Кальдерон редко бывает схож с Толстым, и мы не станем больше настаивать на мысли, что до рассказа о судьбе Пьера Безухова и Платона Каратаева в плену мало кто так писал. Схождение может быть усмотрено лишь на существеннейшем, но скрытом уровне — в соединении проблем "войны" и проблем "мира" органически и таким образом, что конечную, высшую важность по сравнению с суетой "войны" имеют вопросы "мира". Великим словом является формула "обыкновенная беда" (Бальмонт перевел буквально: es comun репа). Но стилистически никакого сходства между толстовской неукрашенностью и фигуральностью барокко нет. Стих "Когда его страданье — Феникс" намеренно многозначен. "Феникс" воплощает не только семейное счастье человеческой мирной жизни. Есть здесь и подавленная скорбь дона Фернандо, который не может дать свободы чувству к возлюбленной своего мавританского побратима. Есть здесь и игра смыслом имени: решение дона Фернандо с определенностью ведет его к мученической смерти. Исход страданий Мулея неясен, и они могут испепелять его как сгорающая птица феникс и, как она, возрождаться из огня и пепла.

Нельзя обойти вниманием, что в этих стихах уравниваются два мира — мир христианский и мир магометанский — и делаются понятными взаимные благословения друзей именем бога и аллаха.

Другим весьма загадочным пунктом драмы являются мысли, что герои "обязали небо" (obligando al cielo) им помогать, а особенно последние слова Феникс в конце драмы: "cumplio el cielo su homenaje". Эти слова не решились точно перевести ни А. В. , Шлегель, ни французские прозаические переводчики первой половины XIX в., которые легко могли прибегнуть к кальке, ни Юлиуш Словацкий, ни, наконец, Бальмонт и Пастернак. Буквально: "исполнило небо свой оммаж", т. е. "вассальное обязательство" по отношению к Стойкому принцу. Если натянуть значение термина феодального вассалитета "оммаж" до готовой лопнуть струны метафоричности, можно перевести "исполнило небо свой обет". Но и такого тезиса не признает никакое богословие, если речь не идет о языческом роке или о заранее свободно данном небом обетовании. Кальдерон, певец человеческой стойкости, дошел в апофеозе Стойкого принца до невозможного в религиозном мышлении постулата, что человек может "обязать небо" и добиться того, чтобы "небо выполнило свое обязательство"!

Драматург, видимо, сам понял, что зашел слишком далеко, к чуждой ему грани, где кончается вера и маячит богоборчество или магия. Во всяком случае, важные элементы в развязке драмы "Жизнь есть сон" могут быть поняты как исправление поэтом стиха об исполнении небом (вассального) обязательства. Потерпевший поражение в битве с сыном Басилио бросается к ногам Сехисмундо со стоном:

Здесь все похоже, но все совсем по-другому. Предвещание сбывается лишь формально, ибо Сехисмундо-победитель проявляет не жестокость, а величайшую почтительность к отцу. Homenaje отнесено не к небу, а к року (язычество в известных пределах допускало обязательство того или иного бога смертному: Аполлона, Афины — Оресту), к небу же отнесено свободное слово самого неба, а не обязательство. Глагол "cumplir" из совершенного прошедшего изъявительного наклонения (preterite, т. е. перфект: "выполнило") переведен в настоящее время сослагательного наклонения (subjuntivo presente: "пусть же выполняет..."). Перед зрителем не реальность, а предположение Басилио.

Сехисмундо в ответном монологе отцу говорит о нелепости принятых Басилио мер, которых одних было достаточно, чтобы ожесточить сына. Бросаясь, в свою очередь, к ногам побежденного отца, он определяет неизбежность происходившего изречением: "Sentencia del Cielo fue".

Но исправив крайность в отношении обязательства неба, Кальдерон отнюдь не склонен был становиться на точку зрения "предопределения" и оставался верен идее "свободы воли". Небо показало царю лишь то, что он ошибся в способе преодолеть приговор неба, "победить его": "...el Cielo te desengana // De que has errado en el inodo // De vencerle..." —

Подчеркнутое нами у Бальмонта "так" несколько ослабленно соответствует испанскому "в способе".

Как Кальдерон ни исправлял идею, что можно "обязать небо", получилось лишь, что не надо ошибаться в способе победить его.

Полуосознанно начатая Данте борьба с томизмом, самой "просвещенной" догматикой эпохи, привела в ближайшие века к необратимому разладу у верующего разума и веры: они сосуществовали, но не сливались и у Кальдерона — тут уж не до "черного" великоинквизиторского мифа.

В "Стойком принце" с темой подавленного томления дона Фернандо по Феникс расцветает лиризм двуфокусной драмы. Отделенные друг от друга одна — любовью, другой — дружбой с Мулеем, разностью вер и положений, одна царевна, другой умирающий смердящий раб, разделенные неизмеримостью и несоизмеримостью бед, Феникс и дон Фернандо неосознанно влекутся друг к другу. Фернандо, когда в нем погасло все, кроме стойкости, произносит Феникс прощальный сонет о вянущих цветах и слышит от нее столь же грустный сонет об угасающих звездах. В собственно поэтическом плане в этот момент по существу и свершается его отречение и смерть, мгновенное угасание красоты, воссозданное в сонетах, и есть гибель Стойкого принца, разрешение действия, идущего от второго фокуса драмы.

В сцене сонетов Феникс произносит приговор всему земному в Фернандо:

Веротерпимость и предельная человечность драмы "Стойкий принц" зеркально отразилась в драме "Любовь после смерти" (1633), где герои гранадские мавры, а насилия и злодеяния совершаются испанцами Филиппа II.

Драма "Любовь после самой смерти" — как с поэтическим заострением замысла переводит заглавие Бальмонт в заключительных стихах (точный перевод: "Любовь после смерти, или Тусанй из Альпухарры"), — одна могла бы принести Кальдерону славу великого драматурга барокко и смелого продолжателя народно-гуманистических идей Возрождения.

Драма в еще большей мере, чем "Стойкий принц", философское произведение о равенстве людей разных рас и вер. Она построена по контрапункту со "Стойким принцем". Там герой, хоть португалец, но христианин, по свободной воле, ради идеи, отрекается от всего земного и гибнет мучеником. Здесь герой мориск, крещенный араб, внутренне верный магометанству, повстанец против Испании, получающий после разных испытаний любимую Малеку и в тот же миг теряющий жену, поскольку начинается испанское наступление. Малеку грабит и варварски убивает испанский солдат. Тусанй дает торжественный обет, обязательство (homenaje — вспомним "Стойкого принца"!) отомстить. Он проникает в испанский лагерь, в невероятно трудных условиях отыскивает и закалывает убийцу. Схваченный Тусанй говорит всю правду, поражает испанское командование и пощажен.

Без этого последнего обстоятельства, не дающего полностью потускнеть испанскому воинству, драма не могла бы существовать, ибо Кальдерон и так преступает всякую меру в сочувствии морискам и в восхищении ими. Согласно драме, испанцы повинны в восстании и прямым оскорблением морискских руководителей и унизительными запретами, и приказами о поголовном истреблении, включающем женщин и детей. Об исторических причинах, делавших компактное население морисков опасным в условиях максимума турецкой экспансии, Кальдерон не говорит. Что же касается возмутительных притеснений, то оно так и было: Филипп II в соответствии с советами самого изуверствующего отребья из своего окружения, перед которым и герцог Альба выглядел ягненком, ввел в действие в 1565-1567 гг. устрашающий указ Карла V от 1526 г. о запрещении не только веры, но костюма и языка морисков (даже дома предписывалось не говорить по-арабски). Все это делалось с целью спровоцировать восстание и кровавую бойню. Филипп II, не гнушавшийся кровосмесительством и сыноубийством (умерщвление дона Карлоса относится к 1568 г.), мог хотеть превратить своих военачальников в сообщников резни. Особенно это касалось ненавистного ему младшего брата, побочного сына Карла V дона Хуана Австрийского (1547-1578; Филипп; 1527-1598), привлекавшего к себе, хоть по контрасту, мнение народное. Юноша дон Хуан оказался во главе "грабьармии", так как ему не выделялось средств на ведение войны и содержание войск. Так, на сияющие латы дон Хуана брызгала кровь, смешанная с грязью: чего стоит сцена, когда принц крови "Дон Хуан де Аустриа" попадается на глаза Тусанй с ожерельем, снятым с убитой Малеки и подаренным командующему! Кальдерон хотя не затрагивает самого короля (на этот счет существовало непререкаемое табу), говорит о бесславии, ждущем победителей над окруженными в Альпухаррских горах морисками, их женами и детьми. Чтобы не затоптать в грязь дон Хуана, который как командующий объединенным флотом в победе над султанской Турцией при Лепанто (7 октября 1571 г.) стал в некотором роде национальным героем, поэт намеренно меняет очередность событий, перенося поход в Альпухарру на время после Лепанто.

Героизация многовековых врагов-мавров, давняя высокая традиция испанских народных романсов была воспринята ренессансной литературой. Разительные примеры универсализма и терпимости есть в "Дон Кихоте" (в частности, в главах о мориске Рикоте) и в "Английской испанке" Сервантеса, в новелле "Мученик чести" и во многих драмах Лопе. Борьба за гуманистическую терпимость распространялась и на защиту индейцев, и на объективное изображение протестантов (нидерландцев и англичан), на защиту "свободы совести". Блестящих примеров много, и кроме Сервантеса и Лопе — Лас Касас, Эрсилья, испано-индеец Инка Гарсиласо де ла Вега, сам Кальдерой, начиная с ранних драм "Осада Бреда" (1625) ("... и пусть каждый сможет спокойно исповедовать свою веру") и "Английская схизма" (1627), где раскрыта экономическая невозможность контрреформы в Англии, и до позднейших аутос.

К гуманистической традиции принадлежит и старший современник Сервантеса Перес де Ита (1544?-1619?), у которого Кальдерон почерпнул основную сюжетную канву. Хинес Перес де Ита, сам жертва нападений мавров и участник войны против морисков, написал среди других две книги, объединяемые общим заголовком "История гражданских войн в Гранаде". Первая из них, исторический роман "Повесть о Сегри и Абенсеррахах, мавританских рыцарях из Гранады" (1595), была по-русски в 1981 г. издана в серии "Литературные памятники" (о промавританской традиции см. с. 267 и ел.). Вторая часть (1619) — действительно хроника альпухаррской войны, содержит эпизод о Тусани и завершается мужественным выступлением автора против изгнания морисков из Испании в 1600-1610-е годы.

Итак, самая, как теперь бы сказали, "интернационалистическая" драма XVII в., чтобы ей не сузиться до какой-то антииспанской памфлетности, спасена тем, что мотивы мести Тусани испанскому солдату за убийство жены поняты, одобрены, и он пощажен испанским командованием.

Пусть Тусани, свершающий невероятное, такой же герой барокко, как дон Фернандо, Стойкий принц, а заглавие "Любовь после самой смерти" отдает трансцендентальностью и выделяет одну из основных идей барокко о победе воли и духа вопреки всему и над любыми препятствиями, драма не двуфокусна. У Тусани нет расщепления дона Фернандо между героической одержимостью и ощущением ценности личного чувства, любви, нет расщепления Сехисмундо между идеей, что жизнь есть сон, и непроходящей памятью о Росауре. Драма в пределах, возможных у поэта барокко, более ренессансна. Можно искать аналогии в "Ромео и Джульетте", в "Антонии и Клеопатре", в "Цимбелине", а особенно у Лопе в "Звезде Севильи".

Пусть любовь оказалась сильнее самой смерти, пусть по просьбе вдовы руководителя подавленного восстания Исабели, сестры Тусани, он прощен, — что у него осталось в жизни?

Дон Хуан произносит блистательное заключение:

Во времена Кальдерона спектакли шли днем. В современном театре за этими словами следовало бы погасить свет: ведь сделано все возможное и невозможное, а мрак трагического пребывает, тот весьма реальный мрак жизненно трагического, который роднит некоторые драмы барокко с поздними драмами Ренессанса. Кальдерон подходит здесь к тому синтетическому направлению XVII в., к линии Тирсо — Мольер, Веласкес — Рембрандт, которая умела изобразить все, и свет и тьму эпохи, изобразить в ракурсе реальной общественной перспективы, но задачу конкретного изображения этой перспективы могла лишь завещать будущим временам.

В чем же залог перспективы в драме Кальдерона — в земной возможности такой непреоборимой воли, такого подвига: "Любовь после самой смерти"...

5 ИСТОРИЧЕСКИЕ ДРАМЫ "ЛУИС ПЕРЕС ГАЛИСИЕЦ" И "САЛАМЕЙСКИЙ АЛЬКАЛЬД"

В почти точном совпадении с хронологией переводов мы подходим к историческим драмам, работа Бальмонта над которыми была завершена в 1919 г. и которые у нас публикуются впервые.

По отношению к Кальдерону трудно настаивать на отделении исторических драм от философских, отличающихся лишь большим значением в конфликте широких проблем, по отношению к которым собственно исторические события отходят с нынешней точки зрения — на второй план. Но для современного Кальдерону и не относившегося к числу высокообразованных зрителю "Любовь после смерти" была и школой истории и курсом философского и морального мышления, соединенными в чарующем по своему характеру поэтическом восприятии. Вероятно, Кальдерон тоже не задумывался над вопросами жанровой нюансировки своих пьес.

Говоря о Стойком принце, надо иметь в виду, что если изгоя и разбойника Эусебио все же поддерживает благочестие, хотя и особого нецерковного толка, то этого никак не скажешь о мориске Тусани и о внерелигиозной стойкости главного героя "Луиса Переса Галисийца" и его испанских и португальских друзей.

В драме барокко этот образ относится к числу наиболее наглядных, динамичных, завершенных изображений все еще жившего ренессансного идеала человека. Хотя Луис Перес в безвыходном конфликте с испанским государством, он светится, как молодые люди у Рафаэля и Микеланджело. Он более реально жизненно активен, чем витязи, в которых Ариосто полнее выразил, чем прямо изобразил ренессансное горение.

Разница в том, что ситуация неренессансна. Она не сломила героя, но обещанной второй части нет, и это закономерно. Эусебио жил среди чудес, и то, что его посмертные просьбы выполнены, не удивляет: важно, что в конечном счете правым оказывается отлученный от церкви и поставленный вне закона человек. Стойкий принц "обязал небо" "выполнить свое обязательство" (cumplir su homenaje), и хотя это неслыханно дерзкое пренебрежение богословием, оно проскальзывало в череде подвигов Стойкого принца, скрадывалось апофеозом. Тусанй героическим и бесстрашным осуществлением мести испанскому солдату и таким же рассказом о том, что он сделал, пробудил восторг во врагах-испанцах, но этими врагами были входившие в легенду военачальники дон Лопе де Фигероа и сам дон Хуан Австрийский, скошенный в 31 год (не филипповской ли?) скоротечной лихорадкой.

В лице Луиса Переса сознающий свое человеческое достоинство и свои гражданские права испанский ренессансный рыцарь не по своей воле, не как Дон Кихот, втягивается с горсткой друзей, в том числе смелых женщин, в тяжкое единоборство с госудаственной машиной во главе с королем. Эта ситуация нисколько внутренне не надломила Луиса Переса. Когда это необходимо, он сам решает все и решается на все. Он поступает так, как ему велят его взгляды на дружбу и на честь, не считаясь с тем, что подвергает свою жизнь и свободу опасности. Он стойче Стойкого принца в том отношении, что тот свободно принимает мученичество за отчизну и веру, Луис Перес ради дружбы и ради своего человеческого достоинства идет на смертельную борьбу с испанской королевской полицией и судом. Это борьба большого масштаба. Хотя она внутренне оправдана идеей личного достоинства человека, она по упорству, активности, числу жертв постепенно принимает характер мятежа против короля. Что задета власть Филиппа II, с фанатичной прямотой со сцены объявляет сам главный судья, который казнить мятежника клянется "жизнью короля" (Por la vida del геу..., С., 1, 309). Причем правота галисийца против короля Испании, ясная герою, его друзьям, достойнейшим из врагов, и, конечно, зрителю, отчаянней правоты крестьян Фуэнте Овехуны или алькальда Саламеи. Те казнят или убивают хотя и представляющего власть, но одного и непосредственного обидчика. Луис Перес защищает человеческое достоинство наступательно — пресекая попытки власти осуществить предписанную законом процедуру и до того как эти попытки привели к жертвам. В пьесе, существующей лишь в своей I части (не на сцене же было капитулировать Филиппу II во второй?), гибнут лишь те, кто находится на королевской службе. В драме все — безусловно. Когда Луис Перес узнает, что в судебном деле против него есть ложные показания, то герой, оставив на страже друга, врывается в судебное присутствие и на глазах у судьи вырывает лживые листки из дела.

Однако в более поздние годы (ок. 1645), когда конфликт короля Филиппа IV с нацией достиг предельного накала, когда осуществилось освобождение Португалии и Каталонское восстание, а власти вдобавок пытались упразднить театр в Испании, Кальдерон создал знаменитую драму "Саламейский алькальд". Она вписывается в ряд народно-революционных драм Золотого века испанской литературы, таких, как "Фуэнте Овехуна", "Перибаньес и командор Оканьи" Лопе де Веги, "Королю нельзя быть отцом" Рохаса, "Преследуемый государь" Бельмонте, Морето и Мартинеса, "Господь вершит справедливость всем" Франсиско де Вильегаса и др.

Даже в век наиболее полного затмения славы Кальдерона, в эпоху Просвещения, "Саламейский алькальд", может быть в еще большей степени, чем "Жизнь есть сон", жил в переводах, переработках, постановках за пределами Испании.

В основе сюжета драмы Кальдерона подлинное событие 1580 г., зафиксированное в архивной записи в Саламее-де-ла-Серена (провинция Бадахос в Эстремадуре), уже обработанное Лопе де Вегой в драме, от которой сохранилась, судя по иному характеру строфики, чья-то чужая одноименная переработка. Кальдерон, вероятно, знал (видел, читал список?) и драму Лопе и ее переработку.

"Саламейский алькальд" полон стихов-эмблем и ситуаций-эмблем. Капитан дон Альваро де Атайде под обманным предлогом вторгся в женскую половину дома Креспо и, встретив сопротивление брата Исабели, молодого Хуана, нагло кричит ему:

Резню останавливает лишь неожиданное прибытие генерала дона Лопе де Фигероа, быстрого на решения: "Мужчин, и женщин, дом, всех к черту..."

Когда ситуация будто разрешается, дон Лопе наедине спрашивает у Педро Креспо (отца), известно ли ему, что перед ним был капитан?

Дон Лопе напоминает, что крестьянин обязан терпеть повинность; Креспо заявляет о готовности отдать именье, жизнь, —

Уже видно, какая ситуация складывается в драме, и еще раз понятно, какова, по Кальдерону, его антиконтрреформационная вера, призванная защитить от высших сословий и от их государства достоинство человека из народа, а не гнуть его ярмом, как хотел великий инквизитор у Достоевского.

В "Фуэнте Овехуне" восставшие крестьяне убивают феодала-насильника, мятежного по отношению к короне. Но Фердинанд и Исабелла выступают не столько объединителями Испании, сколько первыми дворянами государства. Они из классовой солидарности приказывают подвергнуть крестьян поголовной пытке, чтобы установить и наказать непосредственных убийц мятежника. Королевская власть в "медовый месяц" объединения сама сплачивает крестьян против своей политики, сама создает предпосылки для того, что Лопе де Вега назвал "grande revolucion". Ни женщины, ни дети под пыткой не выдают зачинщиков и твердят только мирное имя всего селения: "Фуэнте Овехуна" ("Овечий источник"). Первой опоминается Исабелла Кастильская, предлагая замирить крестьян и превратить героическое местечко в государственный домен, подвластный только короне. Драма Лопе, хотя речь идет о восстании против одного феодала, показывает и потенциальную широту событий и с необыкновенным воодушевлением воссоздает атмосферу революционного действия. Не случайно историю непосредственно советского театра иногда исчисляют с постановки в 1919 г. в Киеве Марджановым именно этого произведения. Позже "Фуэнте Овехуна" и "Саламейский алькальд" стали литературными эмблемами народно-революционной войны 1936-1939 г. в Испании.

По сравнению с неуемной динамикой событий у Лопе драма Кальдерона "ситуационнее", монументальнее. Действия саламейского алькальда и стекающихся к нему вооруженных крестьян открывают раскол всей страны, дошедший в данном случае до вооруженного противостояния крестьян и дворян, народа и королевской армии во главе со знаменитым полководцем, распорядившимся применить ее мощь — вырезать и жечь сопротивляющееся селение целиком:

В эту не самую удачную для него минуту прибывает король Филипп II. Некоторые старые издания, в том числе то, которым пользовался Бальмонт, помещали здесь ремарку, объясняющую вынужденность дальнейших решений короля, если он не хотел в момент португальского похода угрозы "grande revolucion" в тылу: "Выходят солдаты, и дон Лопе с одной стороны; и с другой Король, Креспо, крестьяне и свита". Победа крестьян заложена в такой ремарке, где король оказывается на той же стороне, что крестьяне и их алькальд.

В "Фуэнте Овехуне" на первом плане горячая молодежь, сама пламенная Лауренсия, на виду — действие, отчетливо выявляющее противостояние двух Испании. В "Саламейском алькальде" на первом плане пожилой крестьянин, умудренный ходок за мужицкие нужды, избираемый в самый нужный момент алькальдом, т. е. на первом плане не бег действия, а противостояние, чреватое всеобщим столкновением и "grande revolution". Кальдерон понимал, что он пишет. Креспо размышляет: нас "нужно не только учить, // Как биться ловко и красиво, // А почему, за что нам биться..." По сравнению с этой проблемой и с внутренним действием — поединком воплощающего военноадминистративную дворянскую верхушку доном Лопе и крестьянским избранником алькальдом Педро Креспо — остальное как бы раскрытие этого конфликта.

Бесчинства армии на собственной территории, изнасилование наглецом капитаном Исабели Креспо, внутренне развитой и душевно богатой (как у крестьян Фуэнте Овехуны, у нее высокоренессансное представление о любви: она "есть чувство красоты, к которой испытываешь уважение..."), Исабели, не готовой, однако, как Лауренсия у Лопе, поднять меч на нового Олоферна, вводят в самое главное. Едва узнав о несчастии, Педро Креспо получил известие, что избран алькальдом, и ему вручают жезл правосудия. Он смиренно просит капитана смыть бесчестье браком, но когда в ответ сыплются одни оскорбления и насмешки, берет жезл и со своими мужиками вершит суд. Капитан такому суду неподсуден, но крестьяне знают, "почему, за что нам биться", и поскольку под угрозой возвращения дона Лопе с войсками и прибытия короля медлить нельзя, капитана судят и казнят не подобающим для дворянина образом — удушением в гарроте (деревянной удавке).

Эту картину — удавленного капитана — королю и дону Лопе еще предстоит увидеть. В первом издании (1651) Кальдерон или молва дали драме совсем зловещее заглавие: "El garrote mas bien dado". Интеллигентнейший перевод был бы "Никто не казнил справедливее", а более близкий к кошмарно-гойевскому смыслу — "Удавлен поделом"...

Избрать такой, хотя общеизвестный, сюжет для сцены можно было в большом гневе и в условиях всеобщего брожения в Испании 1640-х годов. Отпадение Португалии от Испании в 1640 г. аннулировало единственное успешно — с точки зрения Филиппа II — доведенное им до конца крупнейшее завоевательное мероприятие. Тогда, в 1580 г., давлением, оружием, подкупом он добился, что его как сына португальской принцессы признали королем Португалии, а значит и ее гигантских владений в Африке, Индии, Индонезии и Бразилии. По протяженности обитаемой береговой линии от соединения владений Испании и Португалии получилась величайшая империя за всю историю человечества. Это погубило Испанию, ибо страна во многом превратилась в паразитический придаток, призванный править этой империей, притом экономически никак не обоснованными чудовищными мерами принуждения. Филипп II видел "славу", а об объеме скрытой в ней катастрофы не задумывался. Однако непосредственные опасности — необходимость держать войска в Португалии и другие — он понимал. Поэтому осложнять ситуацию неожиданным конфликтом со своими же кастильцами или эстремадурцами на пути в скрыто бурлившую Португалию не хотел.

Можно подумать, что Кальдерон "обыгрывает" официальное прозвание короля "благоразумный" и заставляет его отступить перед крестьянским самосудом над офицером-насильником, перед логикой алькальда. Кресло говорит королю: "И если кто // В главнейшем справедлив, что значит, // Коль погрешил он в наименьшем?"

"Благоразумный" Филипп, увидев задушенного капитана, останавливает репрессии против крестьян:

Читатель уже привык к тому, что Кальдерона надо читать внимательно. В драме несколько раз упоминается о выборности как об источнике авторитета алькальда, так что король, проявив неслыханную милость, все же подпортил хоть "в наименьшем", утвердив алькальда на свой монархический манер.

Драма "Саламейский алькальд" синтезирует разные направления литературы XVII в. Черты барокко не доминируют в ней так явственно, как в других произведениях Кальдерона. Преемственность с Возрождением и с "Фуэнте Овехуной" — Возрождением par excellence — очевидна. Есть выведение из несомненного случая некоей перспективы "на все времена", типичное для писателей и художников-синтетистов XVII в. Есть, как мы увидим, и богатый разнообразными персонажами и событиями фон, отличавший пикарескно-караваджистскую линию. Наконец, есть черты классицизма: строгая уравновешенность, симметрия, особенно проявляющаяся в соотношении реплик Креспо с репликами дона Лопе, симметрия, не менее сурово выверенная, чем в трагедиях Корнеля. Наблюдается законченность действия, относительная неизукрашенность и простота языка, делающие эту драму одним из проявлений классицизма или предклассицизма на испанской почве.

Так определенно, как Кальдерон провел черту между Испаниями двух основных сословий, ее не проводил никто. Но у Кальдерона это не ведет к схематизму и к схожести персонажей по классовому признаку. Особенно богат характер Педро Кресло. Людям высшего сословия он не нравится. "Претонкий этот мужичина" — размышляет дон Лопе. Не нравится он и захудалому "дворянчику" дону Мендо, устраивающему тщетные серенады дочери Креспо — "Злокачественный он мужик"...

Но прогрессивный зритель и читатель все 350 лет придерживался другого мнения. А. И. Герцен в дневнике 1844 г. отметил превосходный характер Педро Креспо и вынес ставшее знаменитым суждение: "Велик испанский плебей, если в нем есть такое понятие о законности..."[235]

Педро Креспо горд крестьянским происхождением и достоинством, не согласен покупать дворянское звание, хотя средств у него хватило бы ("честь деньгами не купишь"). Он сдержан, бывает смиренен, но когда речь идет о чести и достоинстве простолюдина, он бесстрашен и перед доном Лопе и перед самим королем. Сходство Кальдерона с синтетическим направлением XVII в. открывается в том, что его герой смотрит вперед за дальние горизонты, ставя вопрос: "а почему, за что нам биться?"

Столь же достойны те крестьяне и жители местечка, которые избрали алькальда и вершат вместе с ним рискованный суд. Сын Педро Креспо Хуан более подвержен расхожим представлениям. Когда ему не удается убить насильника, он собирается восстановить честь сестры ее убийством. Слуга Нуньо больше всего мечтает о сытной еде. Веселый солдат Ребольедо и его подруга Ла Чиспа (Искра), бросившая ради него богатых содержателей, втягиваются в преступление капитана; Ребольедо хмелеет от возможности убивать, и опоздай дон Лопе и король, он и его подружка могли бы получить от алькальда по заслугам.

У дворян в пьесе тоже разные характеры.

Дон Лопе де Фигероа (с ним читатель встречался в драме "Любовь после смерти") безжалостен в чрезвычайных обстоятельствах. Но хоть он и готов "забить алькальдишку на месте батогами", он отходчив, хочет быть по-своему справедливым, испытывает известное уважение к Педро Креспо. Кальдерон искусно изображает, как на определенном уровне между этими двумя упрямыми стариками, людьми долга, каждый посвоему, существуют некоторые человеческие отношения: пусть отталкивание, но "общее поле".

Капитан дон Альваро де Атайде ненавидит и презирает народ; свое желание овладеть Исабелью Креспо он сам объясняет как "бешенство":

Действия и "чувства" капитана вполне сочетаются с отвращением к крестьянской девушке до и после зверского насилия в лесу.

Капитан — дворянин, использующий свои привилегии в абсолютистском государстве, но никак не испытавший цивилизирующей роли абсолютизма.

"Дворянчик" дон Мендо, дошедший до нищеты и комически-спесивый, — тоже распространенный в тогдашней Испании тип идальго. Неулыбчивый Кальдерон по поводу дона Мендо шутит, да как! Он вкладывает в его уста тираду:

За драмой с ее точно очерченным действием стоит романная, бытовая панорама, нечто вроде фона, который является предметом "плутовского романа" и на котором развиваются высокие события в "Дон Кихоте".

Несмотря на корнелевски сдержанный характер драматизма этого своего произведения, Кальдерон отдавал себе отчет в романном богатстве его фона, что подтверждается не обычной в те времена прямой ссылкой на величайшего писателя Испании. По поводу нищего идальго дона Мендо говорится:

Характеры, воспроизведенная ситуация, направление действия на решение вопроса "за что нам биться?", явное продолжение мятежной драмы "Фуэнте Овехуна" Лопе, честная ссылка на Miguel'я de Cervantes'a и на роман "Дон Кихот", — все это придает "Саламейскому алькальду" редкую для барокко и его великого драматурга цельную определенность, ставит эту народно-революционную драму на особое место в культуре XVII в.

Массивные двери перед зрителем и читателем распахиваются, и открываются внутренние покои души поэта. Вглядитесь: перед вами не только славная драма, но и сам Кальдерон. В тиши, в сумраке просторного помещения он вглядывается в свой век: "Путь полный бед. Что полон бед он — мало? // Так бед к тому ж, друг с другом несогласных..."

Свое горе он переносит скрытно, стоически, как "обыкновенную беду". Он видит и неисчислимые, обыкновенные и необыкновенные, беды современников, простых испанцев и неиспанцев, людей своей и других вер, и даже задает вопрос: "За что нам биться?" (... por que // ha de renir?). В поэте пламенеют души Эусебио и Тусанй, Стойкого принца и Луиса Переса; живет в Кальдероне также спокойное мужество Педро Креспо и того гуманнейшего Алонсо Кихано Доброго, которого под именем Дон Кихот обессмертил Сервантес.

Д.Г. Макогоненко. Кальдерон в переводе Бальмонта. Тексты и сценические судьбы

Переводы К. Д. Бальмонта из Кальдерона явились подлинным открытием для русской литературы одного из величайших представителей Золотого века испанской литературы. Бальмонт не только стремился к точному и поэтическому переводу текстов, но и сопровождал его значительным историко-литературным и библиографическим аппаратом. Задуманное необычайно широко для своего времени издание было самым современным научным типом издания. И в этом плане во многом не уступает уровню известных изданий (Шекспира, Байрона) под редакцией С. А. Венгерова.

В истории становления русского театра и драматургии начала XX в. обращение Бальмонта к Кальдерону имело особый смысл. Появление переводов Кальдерона выходило далеко за рамки научно-просветительские. Они как бы непосредственно включались в литературную борьбу за новое литературное направление. Традиции барокко и романтизма являлись неотъемлемой частью программ и новых художественных моделей. По своему значению переводы К. Д. Бальмонта из Кальдерона можно сравнить с ролью, которую сыграли немецкие романтики начала XIX в. в ознакомлении с драматургией Кальдерона европейской литературы.

Уже в начале XIX в. имя Кальдерона стало знаком новых художественных исканий, определяло новую романтическую модель драматургии и театра. Не случайно Ф. Шеллинг, сопоставляя его с Шекспиром, видел в нем идеальный образец романтического творчества: "Разрозненные начала романтизма Кальдерон объединил в более строгое единство, которое приближается к подлинной красоте; не соблюдая старых правил, он сконцентрировал действие; его драма драматичнее и уже поэтому чище..."[236]

В этих словах — итог понимания Кальдерона и его места в истории немецкой романтической школы. Бальмонт, издавая собрание сочинений Кальдерона, не ставил перед собою аналогичную задачу. Творчество самого Бальмонта складывалось в эпоху великих исторических бурь и катастроф и отразило эстетические и духовные переживания русской жизни начала XX в.

Обращение Бальмонта к переводу Калидасы и особенно к Кальдерону явилось в какой-то мере практическим и теоретическим обновлением его художественного мировосприятия. В перестройке структурно-смысловой основы художественного творчества у символистов большую роль играет обращение к театру. Драмы И. Анненского, В. Брюсова, А. Блока, Вячеслава Иванова отразили новые потребности театра и искусства. С другой стороны, театр и его деятели обращаются к символизму. "То движение, — писал В. Брюсов, — которое в конце прошлого века обновило все формы искусства, перекинулось, наконец, в театр..."[237]

Переводы Бальмонта, не менее чем оригинальные пьесы Блока или Сологуба, во многом отразили процессы, происходящие в театре тех лет. Недаром молодой участник "условного" театра А. А. Мгебров, прочитав "Чистилище святого

Патрика" в переводе Бальмонта, вспоминал: "Я упивался Кальдероном. Сколько раз, бывало, целыми днями читал я маленькую, драгоценную книгу, растворялся благодаря ей во всей вселенной..."[238]

К. Д. Бальмонт начал переводить очень рано. В предисловии к книге своих переводов чешского поэта Ярослава Врхлицкого (1928) он писал, что, еще будучи четырнадцатилетним мальчиком, "тайком от старших", выучил немецкий язык и перевел стихи немецкого романтика Ленау. Но всерьез переводческой деятельностью Бальмонт занялся в конце 90-х — начале 900-х годов, когда вышли его переводы Шелли и Эдгара По. В 1903-1907 гг. Бальмонт издал полное собрание сочинений Шелли в трех томах. Так определилась его репутация переводчика. Неблагоприятная критика даже видела в нем два лика: лицо Бальмонта-переводчика "озарено светом ума, трудолюбивых и почтенных вдохновений", тогда как "другое лицо — маска плутоватого дурачка, полу-шарлатана, полу-юродивого"[239].

Переводами Бальмонт занимался всю жизнь. После Шелли его внимание привлекли произведения Байрона, испанские народные песни, стихотворения Бодлера, Адама Мицкевича и многое другое.

Переводческую деятельность Бальмонта отличает беспримерное разнообразие интересов: "Хорошее знание многих языков, большие лингвистические способности и основательная филологическая эрудиция позволили Бальмонту широко развернуть переводческую деятельность. Репертуар ее громаден, охватывает и Запад и Восток, и глубокую древность и новое время"[240].

Естественно, его переводы обратили на себя внимание и специалистов и поэтов. Мнения о них были самыми различными — одни хвалили, другие отзывались критически. Наиболее резко в 1906-1907 гг. выступил К. И. Чуковский: "Бальмонт как переводчик — это оскорбление для всех, кого он переводит, для По, для Шелли, для Уайльда"[241].

Современный советский исследователь Вл. Орлов, говоря об оценке, данной К. И. Чуковским переводам Бальмонта, пишет: "Чуковский справедливо указывал на ошибки Бальмонта, но в целом его критика (с уязвимой позиции "буквализма") носила внешний, фельетонно-резвый характер"[242].

Время меняло восприятие переводов Бальмонта, и оценка его трудов пересматривалась: так, то, что было для Чуковского неприемлемым (переводы Шелли), иначе воспринимается Б. Пастернаком: "Русский Шелли был и остается трехтомный бальмонтовский. В свое время этот труд был находкой, подобно открытиям Жуковского. Пренебрежение, высказываемое к этому собранию, зиждется на недоразумении. Обработка Шелли совпала с молодыми и творческими годами Бальмонта, когда его свежее своеобразие еще не было опорочено будущей водянистой искусственностью"[243].

Заслуживает внимания и мнение Ал. Блока: "Эдгар По требует переводчика, близкого его душе, непременно поэта, очень чуткого к музыке слов и к стилю. Перевод Бальмонта удовлетворяет этим требованиям, кажется, впервые"[244].

Особое место в деятельности Бальмонта-переводчика занимало творчество великого испанского драматурга Педро Кальдерона де ла Барки.

Интерес к Испании, к драматургии Золотого века, в особенности к творчеству Кальдерона у Бальмонта был поистине огромным. Первоначальный его замысел включал в себя переводы различных по жанру драм Кальдерона (философские и религиозные драмы, драмы чести, комедии плаща и шпаги). Но мысли переводчика были сосредоточены не только на произведениях великого представителя испанского барокко. Он мечтал перевести и "демонические драмы испанского театра" (Тирсо де Молины, Бельмонте), "крестьянские драмы испанского театра" (Лопе де Веги и Тирсо де Молины), каждое издание сопроводив комментариями и пояснительными статьями.

По договоренности с М. и С. Сабашниковыми он передает им для издания шесть драм Кальдерона, которые вышли в трех сборниках. В первый сборник (1901) — вошла драма "Чистилище святого Патрика". Во второй (1902) — четыре драмы: "Стойкий принц", "Жизнь есть сон", "Поклонение кресту", "Любовь после смерти". Третий вышел только в 1912 г. и состоял из одной драмы — "Врач своей чести".

В архиве К. Д. Бальмонта мы обнаружили интересный документ, характеризующий отношения переводчика с издателем:

Господам М. и. С. Сабашниковым в Москве

Милостивые государи,

Ссылаясь на бывшие между нами личные переговоры, имею честь подтвердить состоявшееся между нами соглашение в следующем:

1) Я предполагаю перевести с испанского стихами 12 драм Кальдерона и уступаю Вам право на первое издание этих драм в моем переводе.

2) В вознаграждена за уступку Вам указанного права я имею получить от Вас половину всей чистой прибыли, какая окажется по распродаже каждого выпуска отдельно, причем при определении чистой прибыли Вы имеете предварительно удержать в свою пользу из валовой выручки издания 10% с номинальной стоимости издания, на покрытие расходов по складу, а именно на наем помещения для склада, страховку, переписку и счетоводство, а также на общие с прочими Вашими изданиями публикации. Специальная же публикация о сочинениях Кальдерона будет ставиться непосредственно в расходе по этому изданию, равно как скидка, делаемая книготорговцами, и расходы по пересылке книг.

3) Ввиду неопределенности того вознаграждения, какое может получиться по предыдущему пункту, Вы гарантируете мне получение не менее пятидесяти рублей с печатного листа русского текста, содержащего 37 тысяч букв прозаического набора или 672 строки стихов, и будете уплачивать мне это полистное вознаграждение в счет той прибыли, какая будет мне причитаться по 2-му пункту сего условия следующим порядком:

а) при заключении настоящего условия в виде задатка 500 рублей.

б) по предоставлению Вам готового к печати перевода каждой драмы отдельно по 250 рублей за драму.

в) затем, по отпечатании каждого выпуска или тома, Вы должны уплатить мне полностью по 50 рублей с листа, удержав в погашение предварительных платежей, указанных в пунктах а и б, по триста рублей за каждую драму.

4) За мной остается право помещать переводы Кальдерона в ежемесячных журналах, но с тем, чтобы в каждом томе или выпуске Вашего издания было не менее одной, а во всем Вашем издании сочинений Кальдерона не менее четырех, нигде в других изданиях не появлявшихся.

5) Внешность издания, число экземпляров, равно и цена его и порядок появления в свет определяются Вами.

6) Каждой драме я имею право предпослать маленькую заметку, текст которой оплачивается Вами на общих условиях сего договора, как сказано в пунктах 2 и 3. Размер этих заметок или статей не должен, однако, превышать пять листов для 3-х драм и 1 листа для каждой из остальных.

7) Я имею перевести и подготовить к печати все 12 драм в течение 2-х лет со дня заключения настоящего соглашения, доставляя Вам материал для печати в течение всего периода равномерно, т. е. приблизительно по 3 драмы в полугодие. Драма "Чистилище св. Патрика" не входит в состав 12 драм, относительно которых мы вступили в настоящее соглашение.

8) За мною остается право последующих переизданий драм Кальдерона в моем переводе, но не иначе как по окончательной распродаже Вашего издания.

9) По представлении мною 2 драм, готовых к печати, Вы обязуетесь напечатать их и выпустить в свет не позже как через полгода.

10) Вы обязуетесь доставлять мне по отпечатании по 100 экземпляров бесплатных каждого выпуска.

Согласно пункту 3-ему (а) пятьсот

рублей получил.

Издание драм Кальдерона Бальмонт сопроводил научными комментариями и пояснительными статьями, не утратившими своего научного значения и сегодня. Второй выпуск драм Бальмонт сопроводил обширной библиографией, которая доказывает компетенцию поэта в сложных вопросах толкования философских драм Кальдерона. В подавляющем большинстве случаев Бальмонт сам комментировал драмы, но в некоторых случаях считал необходимым воспроизвести в издании статьи ученых-испанистов, в частности, статьи известного немецкого исследователя М. Кренкеля.

Высоко оценил Бальмонт труд Д. К. Петрова "Очерки бытового театра Лопе де Веги", не исключено, что он послужил для поэта неким толчком при переводе произведений испанского драматурга.

Увлеченно работая над переводами кальдероновских драм, Бальмонт стремился сделать их не только достоянием читающей публики; его заветным желанием было увидеть драмы Кальдерона на русской сцене. В предисловии ко второму выпуску он пишет: "Драма "Жизнь есть сон" до сих пор ставится на сцене в Испании. Мне пришлось ее видеть в Мадриде, и я убедился, что она не только сценична, но что и ее символический философский смысл от сценических эффектов выступает еще ярче и отчетливее. Необходимо было бы, чтобы лица, заведующие репертуаром русских театров, не оставили без внимания богатый сценический материал, предстающий перед нами в драмах Кальдерона. Гете, бывший сам драматургом и директором театра, не был опрометчивым, когда он ставил на Веймарской сцене "Стойкого принца" и "Жизнь есть сон""[246].

Поэт считал себя обязанным сообщить публике свое понимание перевода и принципы, которые легли в основу его работы над драмами Кальдерона. "В рифмованных стихах я связываю рифмой лишь вторую и четвертую строку, дабы иметь возможность не уклоняться от текста и передавать его с наивозможной близостью. Тем не менее, я передаю все или почти все перемены испанского ритма". Стремясь к точному воспроизведению стиля эпохи, он продолжает: "При передаче таких стильных вещей, как драмы Кальдерона, главной задачей переводчика должно быть стремление передать все личные, национальные и временные особенности"[247].

Этим принципам он строго следовал. Бальмонту чужд буквализм. Он передавал не только философский смысл драм Кальдерона, но и проявлял их художественное своеобразие, особенности поэтического стиля великого драматурга. И смысловые, и стилистические отступления от оригинала, конечно, были, что неизбежно при переводе, когда автор принципиально отказывается от буквализма.

Одно из важнейших современных требований к переводу — историзм в передаче замысла поэта, его философии, его поэтической лексики. Характерно, что при сравнении "старых" переводов Бальмонта с современными оказывается, что поэт бывал историчнее наших сегодняшних переводчиков Кальдерона.

Конечно, в выборе перевода имеет значение и субъективный момент. Бальмонт признавался: "Не счастье ли найти клад, и не высокая ли радость прочесть неожиданно, в подлиннике, на чужом и на близко-родном языке то, о чем когда-то думал сам, думал и забыл или не умел выразить"[248].

Подобная субъективность не вела" Бальмонта к искажению переводимого произведения. Еще раз подчеркнем, что его переводы Кальдерона отличает научная и поэтическая точность. Субъективность же в данном случае проявляется в признании поэта, какое именно произведение близко и дорого ему, и объяснения, почему оно избрано для перевода. Такая субъективность свойственна и лучшим переводам Жуковского, Лермонтова (из Гете, Гейне).

С бальмонтовскими переводами драм Кальдерона связаны и важные искания театральных режиссеров начала века, их стремление реформировать театр, в котором господствовали окостеневшие и заштампованные приемы и принципы сценического искусства. Интерес театральных деятелей к переводам Бальмонта, несомненно, был обусловлен их высоким поэтическим уровнем. В известной мере верный истории, Бальмонт в своих переводах воссоздавал и дух времени и особенности мышления человека эпохи, изображаемой Кальдероном.

В. Э. Мейерхольд был первым, кто вдохновился "русским Кальдероном" и попытался воссоздать его на сцене приемами современного театрального искусства. Выбор его пал на драму "Поклонение кресту" В драме Кальдерона действие происходит в XIII в. Но Мейерхольд считал главной своей задачей связать современность с тем испанским театром XVII в., когда таким успехом пользовались драмы Кальдерона.

Осуществить этот замысел режиссеру удалось не в профессиональном театре, а на сцене любительского Башенного театра, организованного в Петербурге на квартире Вячеслава Иванова, в доме на Таврической улице. Здесь устраивались не только спектакли, но и литературные вечера, собиравшие любителей искусства и литературы.

Организаторами постановки драмы Кальдерона в Башенном театре выступили В. К. Иванова-Шварсалон, падчерица Вяч. Иванова, ее подруга Н. П. Краснова и Борис Мосолов. Исполнителями были близкие к дому литераторы, художники и т. д. В их числе М. Кузмин, В. Пяст, В. Княжнин. Для постановки приглашены Мейерхольд и художник С. Судейкин.

Спектакль состоялся 19 апреля 1910 г. В журнале "Аполлон" появилась статья Евг. Зноско-Боровского. Подробно рассказывая о нем, он останавливается на нових приемах раскрытия характеров, организации сценического действия и оформления спектакля. Фиксирование мельчайших подробностей имеет большое значение для истории театра и эстетической позиции постановщика. Но главную задачу автор статьи видел в том, чтобы показать, какими средствами режиссер и художник воссоздавали образ испанского театра XVII в. "И в этом было особое значение спектакля, далеко превысившее то, которое имеет факт, сам по себе такой отрадный, постановки редкого в России Кальдерона, стало до очевидности ясно, что все привычные, казалось, необходимые черты современного театра, весь механизм этой сложнейшей машины совсем не нужен, и что при минимальной затрате средств можно достичь не меньших, если не больших, результатов и эффектов. При этом надо особенно отметить, что все попытки и достижения спектакля, — и в этом видим мы залог их жизненности, что все они добыты не отвлеченным рассуждением, но родились из подлинной жизни театра, жизни современной, равно и очень старой: современные искания были направлены к драгоценным сокровищам давней старины, а ее лучшие заветы усвоены были нынешними приемами.

Это была попытка воскресить испанский театр XVI-XVII веков"[249]

Участник спектакля В. Пяст в своих воспоминаниях рассказывает, какими средствами достигалась эта задача: "Весь фон сцены был заткан, закрыт бесконечными развернутыми, разложенными, перегнутыми, сбитыми и пышно взбитыми витками тысяч аршин тканей, разных, но преимущественно красных и черных цветов. В квартире Вячеслава Иванова хранились вот такие колоссальные куски и штуки старинных и не очень старинных материй. Тут были всякие сукна, бархаты, шелка... Изобилие материй пленяло Судейкина; наворотивши вороха тканей, он создал настоящий пир для взора. Истинную постановку в сукнах, в квинтэссенции сукон и шелков. Он же соорудил и особенно пышный занавес, вернее две завесы. Два арапчонка, по окончании каждой картины, задергивали сцену с двух противоположных концов; всякая механизация, в виде ли колец на палочке или проволоке, в виде ли электрического света (все освещалось свечами в тяжелых шандалах), была изгнана из этого средневекового представления"[250].

Спектакль в Башенном театре — первая попытка постановки Кальдерона в современном театре. В процессе создания спектакля были найдены и разработаны новые средства театрального раскрытия жизни людей далекой эпохи. Вс. Мейерхольд чувствовал, что это не только его режиссерский спектакль, но и постановка художника Судейкина. Его яркое оформление, эффектность цветового решения и произвели огромное впечатление на зрителей.

Заслуживает внимания и тот неожиданный, ломавший традицию прием, примененный Мейерхольдом в спектакле.

В драме Кальдерона главному герою Эусебио должны принести лестницу, но "подмостки" Башенного театра не позволяли этого; лестница не проходила в единственную дверь, ведущую на сцену. В. Пяст рассказывает: "Мейерхольду ни за что не хотелось расставаться с лестницей. И вдруг его осеняет мысль. Мысль — поистине историческая...

— Несите отсюда! — воскликнул Мейерхольд, показывая рукою налево от себя, направо от сцены, — на дверь, через которую входила публика в столовую из соседней комнаты. Больше в столовую дверей не было.

— Т. е. как? Из публики? Через зрителей?

— Ну, конечно, да. Именно так. Пусть все расступаются.

И в первый раз в истории, по крайней мере современного театра, "актер вышел в публику"[251].

Спектакль в Башенном театре шел только один раз. Но мысль о "русском Кальдероне" продолжает волновать воображение Мейерхольда.

В 1912 г. в Терйоках Мейерхольдом было создано "Товарищество актеров, писателей, художников и музыкантов". В него входили: Л. Д. Блок, А. А. Мгебров, художники Ю. М. Бонди, Н. И. Кульбин, H. H. Сапунов, композитор Ю. Л. Де-Бур, поэт М. А. Кузмин и др.

Театр в Терйоках существовал один сезон. Репертуар его не сложился. Первое представление — 3 июня. Оно состояло из нескольких частей: пантомимы, сцены из Сервантеса, в центре — "Арлекин — ходатай свадеб" (В. Н. Соловьева) . В связи со смертью Августа Стриндберга (1 мая 1912) 14 июля Товарищество устроило вечер его памяти. Была поставлена неизданная пьеса Стриндберга "Виновны — невиновны".

Но Мейерхольда продолжала интересовать Испания. Было задумано сценическое воплощение "Каменного гостя" Пушкина, но замысел не был осуществлен. И тогда режиссер вернулся к Кальдерону. Он решил создать вторую редакцию драмы "Поклонение кресту". Спектакль в Терйоках состоялся 15 июля. Сохранились режиссерские экспликации, которые дают довольно ясное представление о новом замысле и его воплощении.

Мейерхольда в новом спектакле интересовало прежде всего раскрытие не обстоятельств действия, а убеждения и поведение созданных Кальдероном характеров. Акцент переносился на актерское исполнение. М. В. Бабенчиков указывал, что главная цель постановки Мейерхольда сводилась к тому, чтобы максимально помочь актерам, ибо, по мысли Мейерхольда, "только в игре актеров... лучше всего мог выявиться дух Кальдерона"[252].

В своих режиссерских экспликациях Мейерхольд пишет о подчинении этой задачи всего оформления спектакля. Основная декорация — белый шатер. На заднем полотне его навешивали вертикальные полосы, между которыми входили актеры. Мейерхольд объясняет символический смысл этого шатра-занавеса: "Этот белый занавес, с нарисованным на нем длинным рядом синих крестов, является символической границей, отделявшей место действия католической пьесы от внешнего враждебного мира. По бокам сцены стояли высокие белые фонари; в них за матовой бумагой горели маленькие лампы, но фонари стояли лишь как символы фонарей, а сцена освещалась верхними и боковыми софитами (рампы не было)"[253].

Эта идея осуществлялась и в дальнейшем оформлении. О второй хорнаде Мейерхольд писал: "Чтобы показать, что действие происходит в монастыре, два отрока под однотонный звон колокола за сценой вносили и ставили большие белые трехстворчатые ширмы, на которых был нарисован строгий ряд католических святых"[254].

Эти два отрока исполняли ту же роль "курамбо", но это использование "курамбо" носило не формальный характер — таким образом создавалось действие на просцениуме. Режиссер считал, что именно Мольер стремился вынести действие из глубины сцены на просцениум, на самый край его. По мысли Мейерхольда, это было нужно Мольеру, чтобы преодолеть традиционное в театре отделение актера от публики. Опыт Мольера нужен был режиссеру для решения своей центральной задачи: сделать актера главным выразителем авторской концепции пьесы.

Приведем следующее высказывание Мейерхольда: "Как свободно зажили ничем не стесняемые гротескные образы Мольера на этой сильно выдвинутой вперед площадке. Атмосфера, наполняющая это пространство, не задушена колоннами кулис, а свет, разлитый в этой беспыльной атмосфере, играет только на гибких актерских фигурах"[255].

Все эти сценические новации применялись при постановке пьесы Кальдерона "Поклонение кресту" и в Башенном и в Териокском театрах. Это кальдероновское начало в исканиях Мейерхольда почувствовал А. Блок, присутствовавший на спектакле в Териоках. Он писал: "Итак, Кальдерон 1) в переводе Бальмонта; 2) в исполнении модернистов; 3) с декорациями, "более чем условными", однако — этот "католический мистицизм" был выражен как едва ли выразили бы его обыкновенные актеры"[256].

Через три года Мейерхольд вновь обращается к Кальдерону. 23 апреля 1915 г. в Александрийском театре в бенефис актера Ю. Э. Озаровского он ставит драму Кальдерона "Стойкий принц" в переводе К. Д. Бальмонта.

Программа спектакля извещала: ""Стойкий принц" драма в 3-х хорнадах сочинения Кальдерона, перевод К. Д. Бальмонта. Декорации художника А. ЯГоловина. Костюмы и бутафория по рисункам художника А. Я Головина. Постановка режиссера В. Э. Мейерхольда. Музыка В. Г. Каратыгина. Действующие лица: Дон Фернандо — г-жа Коваленская; Дон Энрике — г. Вивьен; Д. X. Кутиньо — г. Вертышев; Царь Феса — г. Студенцов; Таруданте — г. Озаровский; Феникс — г-жа Стахова; Роза — г-жа Шигарина; Сара — г-жа Рашевская; 1 кл. — г. Локтев; 2-й — Казарин; Эстрелья, Селима, Селин, португальские солдаты, мавры и пленники — ученики Императорских драматических курсов, сотрудники драматической труппы и ученики студии Вс. Мейерхольда".

Появление на сцене Императорского театра драмы Кальдерона "Стойкий принц" в постановке Мейерхольда вызвало противоречивые отзывы. Непосредственным откликом на спектакль явилась рецензия А. Р. Кугеля в журнале "Театр и искусство", написанная в задиристо-фельетонном стиле. Критик считал, что "это был скучный спектакль". Виновником "скуки" был объявлен Мейерхольд. Отрицалась новизна режиссерского замысла, целесообразность постановки и интерпретации драмы Кальдерона. "Вместо духа — живого, какое-то стремление соригинальничать, да показать что-нибудь почудней — в пределах приличий, без чего, разумеется, нельзя в Александрийском театре"[257]. Отрицая оригинальность режиссерского замысла, критик отказывается видеть художественное единство спектакля: "Что же показал нам г. Мейерхольд? Реконструкция старинного театра? Неправда, это не реконструкция. Стилизация? Нет, и не стилизация! Просто собственное сочинение г. Мейерхольда, которое не могло быть ни ярче, ни острее, ни эффектнее, ни талантливее своего творца"[258].

Иронически отзывался рецензент и о смелом решении режиссера поручить заглавную роль принца — женщине (актрисе Г. Коваленской).

Критик не приемлет новое театральное искусство, ни МХТ, ни Мейерхольда. Отзыв театрального критика не был серьезной попыткой понять и раскрыть смысл и драмы Кальдерона, и ее театральной интерпретации. Естественно, эта статья вызвала ответную реакцию. В следующем, 1916 г., в журнале "Любовь к 3-м апельсинам" появилась серьезная статья молодого историка западной литературы В. М. Жирмунского, писавшего под псевдонимом Victor — "Художественная идея постановки". Автор раскрывает идейное содержание драмы Кальдерона, которое получило верное воплощение в режиссерском решении.

По мнению В. М. Жирмунского, единая задача режиссера и художника сводилась к тому, чтобы в центре спектакля было "не внешнее правдоподобие действительной жизни", не воссоздание "исторической обстановки, в которой происходило действие". Тем самым режиссер и художник "избегали соблазна, который представляет исторический этнографизм на сцене"[259].

Излагая концепцию спектакля, близкую к замыслу Мейерхольда (это вполне естественно, т. к. В. М. Жирмунский готовил статью для журнала Мейерхольда), он писал: "Только то казалось пригодным для постановки, что могло воплотить основное лирическое настроение кальдероновской драмы: игра актеров, их декламация и костюмы, грим, движения и жесты, вместе с тем, та внешняя обстановка, в которой развивается действие, все должно было стать выражением душевного содержания драмы"[260].

Естественно, оправдывается введение на мужскую роль — принца — актрисы. Мотивируется это режиссерское решение особенностью самой драмы, ее лиризмом и "женственной" философией характера главного героя. Подробно об этом пишет другой сотрудник журнала, М. М. Жирмунский[261].

Постановка В. Э. Мейерхольдом двух драм Кальдерона свидетельствует о его интересе к идейно-философской концепции произведений испанского драматурга, о желании раскрыть своеобразие драм Кальдерона. Режиссер ведет поиски новых выразительных театральных средств. При этом два последних спектакля — в Териоках и Александрийском театре — отчетливо проявили главную тенденцию режиссерского поиска — ставку на актера, на передачу психологической достоверности сложного символического содержания драм Кальдерона.

Драмы Кальдерона в переводе Бальмонта вызвали интерес и у других режиссеров русских театров. В частности, в 1911 г. в Старинном театре в Петербурге режиссер Н. В. Дризен поставил драму Кальдерона "Чистилище святого Патрика".

Спектакль, и прежде всего режиссерская интерпретация драмы Кальдерона, вызвали противоречивые оценки. Рецензент А. Ростиславов писал под непосредственным впечатлением от увиденного. Критику все понравилось: декорации, костюмы, план постановки и т. д., драму он именует "красивой и проникновенной мистерией".

Акцент был сделан не на раскрытии идейно-философского и эстетического содержания пьесы, а на реставрацию эпохи и театрального действа того времени, когда ставились драмы Кальдерона при дворе Филиппа IV в театре Buen Retiro. "Театральная археология" господствует в спектакле. Кальдероновская поэзия оказывалась в тени, ее глубокое содержание не раскрывалось.

Авторитетный критик тех лет Эдуард Старк — летописец Старинного театра — справедливо и беспристрастно оценил постановку режиссера Дризена и попытался объяснить серьезные режиссерские просчеты[262]. Он решительно выступил против эстетики театральной археологии. Мудрость драмы Кальдерона требовала современной формы театрального прочтения, которая исключала и стилизацию, и ненужную реставрацию старинной манеры игры.

Эд. Старк писал, что постановка драмы Кальдерона свидетельствует 'о правильности выбора театра. Оттого представление было "чудом": "Чудо глубокой мысли, настроенной на серьезный философский лад и обвеянной сладким ароматом великолепной поэзии. Чудо это принадлежит Кальдерону"[263].

Обратим внимание на то, что театральный критик подчеркивает высокие поэтические достоинства драмы, которая была ему известна в переводе К. Бальмонта.

При этом критик отмечал, что замысел драмы не был полностью раскрыт: "Ввиду блестящей поэзии Кальдерона, перед глубиной его мысли и возвышенностью идей стала как-то совершенно неинтересна реставрация игры; то, что в этом предприятии было главным, вдруг сделалось второстепенным, и вы ловили себя на мысли: да ведь это совсем неважно, как оно происходило при Филиппе IV, в загородном дворце Buen Retire! Театральная археология совершенно стушевалась перед Кальдероном, может быть, потому, что он сам очень уж явно не археология. Между примитивной постановкой и упрощенными приемами игры, с одной стороны, и внутренними достоинствами кальдероновской драмы — с другой, не получалось необходимой гармонии вследствие того, что достоинства эти, весь сценический материал, заключенный в творении испанского поэта, бесконечно превышают тогдашние театральные возможности"[264].

В спектакле Старинного театра было допущено искажение текста. Оно происходило по причинам как независимым от театра — цензура, так исходило и от самого театра — были сделаны неоправданные купюры в тексте. Вмешательство цензуры носило анекдотический характер: не было разрешено вынести на афишу подлинное название драмы: "...называется она "Чистилище Патрика", так по афише, ибо последняя есть уступка цензуре; настоящее же имя чуду: "Чистилище святого Патрика". Это очень характерно для нашей страны, где не только соответствующие инстанции, но и целые категории людей все еще продолжают смотреть на театр как на бесовское заведение. Иной взгляд был в Испании XVII века, "инквизиционной Испании!.. Бесчисленное множество религиозных пьес игралось там на всевозможных сценах, и это не только никого не оскорбляло, но напротив, содействовало, с одной стороны, возвышению достоинства театра, а с другой — пробуждению и укреплению в зрителях добрых чувств"[265], — отмечал Эд. Старк. По поводу неоправданных купюр, сделанных театром, он писал: "Дирекция произвела в тексте драмы такие сокращения, которые, в подобном художественном произведении совершенно недопустимы.

Необходимо было поставить "Чистилище Патрика" целиком прежде всего потому, что такая задача удовлетворила бы прежде всего эстетическую потребность самих работников театра, предполагая, что им была дорога каждая строка поэта...

Наконец, уж если так необходимы были купюры, последние, во всяком случае, должны были быть сделаны с большим выбором: никакими соображениями нельзя было оправдать пропуск во II действии великолепного диалога между царем и Патриком по поводу того, куда идет человеческая душа после смерти; это одно из лучших мест драмы"[266].

В 1915 г. в Москве открылся новый театр, получивший название Камерного. Одну из главных задач театр видел в определении собственного репертуара. Любопытно, что первые два спектакля были непосредственно связаны с переводческой деятельностью К. Д. Бальмонта. Театр открылся премьерой в постановке Таирова индийской драмы "Сакунтала" в переводе Бальмонта. Вторым спектаклем стал "Жизнь есть сон" Кальдерона, режиссер Зонов.

Спектакль "Жизнь есть сон" активно обсуждался театральной критикой. Мнения рецензентов были не просто противоречивыми, но и взаимоисключающими. В журнале "Любовь к 3-м апельсинам" Сергей Игнатов резко осудил спектакль. В "Театральной газете" рецензент похвалил постановку. В "Рампе и жизни" Юрий Соболев критиковал режиссера.

В противоречивости оценок сказалось, прежде всего, различное понимание драмы Кальдерона, ее поэтики. Так, С. Игнатов писал: ""Жизнь есть сон" относится к циклу философских драм Кальдерона, а глубина мысли, пафос драматурга совершенно пропали за ненужной напыщенностью стилизованных декораций.

Не было гармонии и между декорациями и актерами. Краски, слова, жесты — существовало отдельно, без необходимой слитности"[267].

Рецензент считал, что успех мог быть достигнут только в, случае соблюдения принципов театрального действия старинного испанского театра. Он утверждал: замысел Кальдерона "остался неясным для режиссера. Как нельзя ставить fiab'y Гоцци, не зная принципов commedia dell'arte, так и здесь — надо было, прежде всего, постичь характер испанского театра, не допускающего замедленного темпа и стилизованных пауз; медлительных движений и застывания у колонн. В результате — спектакль оставляет расплывчатое впечатление. Здесь и элементы испанского театра, и стремление к стилизованному реализму современности. Эта нестройность проходит и в постановке, и в декорациях, и в исполнении"[268].

Критик "Театральной газеты", в целом положительно оценивая спектакль, хвалит театр, как это ни парадоксально, за "преодоление Кальдерона": "Камерный театр подошел к Кальдерону с большой любовью, с тонким пониманием стиля. Намечено все было очень правильно и по мере возможности осуществлено. Я говорю "по мере возможности" потому, что играть Кальдерона очень и очень трудно. Дать его во всей монументальности невозможно уже потому, что техника нашей сцены не знает этих средств. Наш театр, театр характера, театр человека, а театр Кальдерона — театр формул на ходулях, театр поучений на котурнах. С другой стороны, опростить в обыденном смысле Кальдерона, значит лишить его всякой внутренней силы и смысла и сделать от, начала до конца фальшивым. Камерный театр взял хорошую середину, оттенив монументальность условно-тяжелой читкой стихов, а в остальном стараясь приблизить и смягчить структуру пьесы до наших восприятий"[269].

Критик Ю. Соболев считает, что оба спектакля Камерного театра — "Сакунтала" и "Жизнь есть сон" — не были удачными, и эти неудачи объясняет неверным пониманием замысла драматурга. Особенно наглядно это проявлялось в постановке драмы Кальдерона: но ни "Сакунтала", ни "Жизнь есть сон" не были осуществлены так, как должны осуществляться на сцене произведения, столь огромные и по внутренней и по внешней своей конструкции.

И как ни помогали декоратор, режиссер и композитор "Сакунтале" сделаться близкой нам, современным зрителям, так и осуществляющие спектакль Кальдерона ни хорошими декорациями, ни общим удачным планом постановки не спасли драму от привкуса какой-то археологичности, столь утомляющей скуки, заметной с первой картины.

Правда, в дальнейшем своем течении спектакль не казался таким грузным. Жгучая философия Кальдерона волновала и находила отклик в Душе зрителя.

Но если бы исполнители до конца верно поняли основной "тон" трагедии, — какими яркими огнями мог бы озариться весь спектакль"[270].

Обратим внимание на противоречивость суждений критиков. С. Игнатов упрекает театр и режиссера в том, что не восстанавливается принцип старинного театра, а Ю. Соболев видит причину неудачи спектакля в излишней археологичности и нежелании театра найти новые сценические средства для выражения глубоких идей Кальдерона.

Интересно, что и в обсуждении постановки в Камерном театре, и спектаклей, осуществленных Мейерхольдом, и спектакля в Старинном театре поднимался вопрос не только о современном воплощении художественных произведений XVII в., но ставился шире — речь шла о принципах их воссоздания средствами современного театра.

Так драмы Кальдерона в переводах Бальмонта оказались важным этапом в развитии театрального искусства. При этом характерна общая тенденция режиссуры при воссоздании идей далекой эпохи, проявившаяся прежде всего в выдвижении актера на первый план спектакля и возложении на него главной задачи по раскрытию замысла драматурга.

Как мы уже отмечали, к этому пришел в своих поисках Вс. Мейерхольд. Критика оказалась единодушной", признав крупной удачей спектакля Камерного театра исполнение актером Шалаховым роли Сехисмундо: "Центральную роль Сехисмундо с большим подъемом и темпераментом вел г. Шалахов, отлично читавший стихи и умевший подняться до грандиозности кальдероновского замысла"[271].

В "Рампе и жизни" мы читаем: "Но, увы, только отдельные вспышки радовали, да и то только благодаря одному исполнителю — г. Шалахову, давшему четкий и смелый образ Сехисмундо. И внешне и внутренне роль сыграна очень выпукло. В особенности удались последние картины: пробуждение после "сна" и вещее провидение жизни, которая не более, как "сновидение"... Большой монолог читал г. Шалахов прекрасно; это волновало и звучало так торжественно-скорбно"[272].

Актриса Камерного театра Алиса Коонен в своих воспоминаниях пишет, что спектакль "Жизнь есть сон" не удался. Он не был принят ни публикой, ни критикой. Одна только удача была несомненной — исполнение Шалаховым центральной роли Сехисмундо. Шалахов играл действительно великолепно. И даже критики, браня спектакль, единодушно хвалили его темперамент и голос, а одна из газет объявила даже, что родился 2-й Шаляпин"[273].

Мы кратко остановились на театральной жизни драм Кальдерона, поставленных в первые десятилетия XX в. Театральное воплощение Кальдерона на русской сцене раскрывает один из важных моментов происходившего в начале века обновления театра и, в частности, решения важной проблемы раскрытия классики прошлых эпох современности средствами.

Как мы отмечали, К. Д. Бальмонт, приступая в начале века к переводу драм Кальдерона, руководствовался обширным замыслом дать читателю и театру русского Кальдерона. Переводчик, задумывая свое издание, отчетливо понимал все трудности, которыми оно будет сопровождаться. "Вряд ли нужно говорить, что быстрое осуществление этого плана и заполнение такого существенного пробела в нашей переводческой литературе зависит не только от меня. Можно надеяться, что журналы и газеты, имеющие влияние на большую публику, сделают все от них зависящее, чтобы поэтические замыслы таких гениев, как Кальдерон, получили возможно широкое распространение в России"[274].

Поначалу, как мы видели, план не был выполнен. Переведено и издано только пять драм. Разные обстоятельства отвлекали Бальмонта от осуществления задуманного. Но Кальдерон продолжал интересовать его. Так, находясь во Франции в 1912 г., он перевел "Врача своей чести", снабдив перевод вступительной статьей. В письме к М. В. Сабашникову он писал:

"1912.1.13. Пасси.

Дорогой Миша. Ты, верно, удивишься, получив посланное. Хочется думать, что удивление будет симпатического свойства. Я послал тебе "Врача своей чести" Кальдерона (бандеролью) и предисловие к нему при сем. Если бы ты согласился выпустить его без промедлений, я был бы счастлив. Я успел бы еще получить весь набор (во всяком случае набор предисловия), я здесь до 2-го28-го. Я думаю, что 3-й выпуск Кальдерона подхлестнет и остальное, как по свойству драмы (кто-то в мире не ревнует!). Так и дешевизна выпуска.

Жду ответа"[275].

Бальмонту удалось продолжить работу над Кальдероном только в 1919 г. В архиве поэта мы обнаружили договор на продолжение издания драм Кальдерона:

"Москва, июля 24, 1919 г.

Мы, нижеподписавшиеся, Константин Дмитриевич Бальмонт и Товарищество под названием Изд-во М. и С. Сабашниковых, заключили между собой следующее соглашение:

1) К. Д. Бальмонт переведет для издательства стихами с испанского на русский язык драмы Кальдерона: "Волшебный маг", "Саламейский алькальд" "Луис Перес Галисиец", "Бойтесь тихой воды", "Возлюбленная Гомеса Ариаса".

2) Эти драмы издательство приобретает от К. Д. Бальмонта с правом выпуска их в количестве экземпляров и изданий по усмотрению издательства, отдельно или совместно с другими переводами из Кальдерона, а также с присовокуплением статей или примечаний, если таковые не будут даны самим К. Д. Бальмонтом.

3) Гонорар К. Д. Бальмонта определяется в 15% с нарицательной цены книги (без переплета), объявленной издательством в момент ее выпуска, уплачиваемых постепенно по мере продажи книги или книг с количества действительно проданных издательством экземпляров, причем расчет учиняется ежегодно по заключении издательством отчета и установления количества проданных экземпляров.

4) Авансом в счет вышеозначенного отчисления К. Д. Бальмонт получает по 3 рубля с каждого переводимого им стиха по представлению им издательству рукописи каждой драмы вполне законченной к печати.

5) В счет аванса упомянутого в пункте 4 с/д К. Д. Бальмонт получает при подписании сего 3 тысячи рублей, т. е. по 600 рублей за каждую драму.

На общих условиях сего договора К. Д. Бальмонт подготовил еще несколько переводов из Кальдерона (драма "Дама Привидение")[276].

В том же архиве мы обнаружили четыре неопубликованных перевода драм Кальдерона: "Волшебный маг", "Саламейский алькальд", "Луис Перес Галисиец", "Дама Привидение". Сохранилось письмо Бальмонта к издателю Михаилу Васильевичу Сабашникову о завершении работы над драмой "Луис Перес Галисиец".

"Дорогой Миша!

Я принес тебе 2-ое действие "Люиса Переса". Притязаю на 3760 руб. (1320 строк — 200 руб. аванса). Мне нужно было бы переговорить с тобой о точном счете строк. Я считаю все строки и не знаю, согласен ли ты с моей арифметикой. Но я думаю 1) что прозаическая строка берет столько же у меня внимания и механического труда, — как и целый стих, будь это строка лишь означение действующего лица; 2) строка, независимо от счета букв, занимает отдельное типографское место; 3) гонорар есть лишь аванс, и позднее все равно перейдет к иному масштабу, т. е. к 15%.

Жалею, что не застал тебя в твоем прелестном саду.

Почему же именно на этих четырех драмах остановил свой выбор Бальмонт, из огромного наследия Кальдерона выделив именно их? Нам кажется, что Бальмонт, вновь возвращаясь к своему титаническому замыслу, решил в новых переводах дать русскому читателю возможность представить более четкую картину многообразия поэтического мира Кальдерона. Если на раннем этапе работы над пьесами испанского драматурга Бальмонта интересуют принципиально важные для его концепции литературы и театра "мистические" драмы, то спустя два десятилетия меняются его взгляды, и теперь поэт стремится представить многожанровую систему кальдероновского наследия. И действительно, Бальмонт переводит четыре драмы, почти полностью отражающие жанровое разнообразие драматургии Кальдерона: пьеса "Волшебный маг" (в 1637 г. впервые поставлена, напечатана в 1633 г.) — философская драма. По-русски публикуется впервые. Другие переводы этой драмы нам обнаружить не удалось. Важность публикации — еще и в том особом месте в истории литературной культуры, которое занимала эта драма. Именно о ней писал К. Маркс, рассказывая о своем изучении испанского языка: "Начал с Кальдерона, с его "Чудодейственного мага" — католического Фауста — Гете почерпнул для своего "Фауста" не только отдельные места, но и целые сцены"[278].

"Саламейский алькальд" написан в 1640-х годах, первое издание — в 1651 г. "Луис Перес Галисиец" написан в 1628 г., издан в 1647 г., принадлежат к числу драм чести. И комедия "плаща и шпаги" "Дама Привидение" (первая постановка — 1629 г., издана в 1636 г.). Кстати, Бальмонт впервые берется за перевод кальдероновской комедии.

Обратим внимание и на тот факт, что Бальмонт выбрал одни из лучших произведений Кальдерона, до сих пор остающиеся в центре внимания ученых разных стран. Интересны мнения современных испанских исследователей творчества Кальдерона о "Саламейском алькальде". Вот что пишет об этой драме А. Вальбуэна Брионес: ""Саламейский алькальд" — возможно самая популярная драма Кальдерона и одно из самых известных сочинении испанской литературы за рубежом"[279]. Другой известный ученый отмечает: "Самый драгоценный камень в поэтической короне Кальдерона — "Саламейскцй алькальд". Она (драма.—Д. М.) является исключением в театре Кальдерона; мы в ней находим реалистические описания окружающего мира, страстные характеры, напряженные конфликты между этими характерами"[280].

Одной из самых популярных комедий среди критиков является "Дама Привидение". О ней много написано и в самой Испании и за ее пределами, в частности Анхель Вальбуэна Брионес считает, что "Дама Привидение" — "один из шедевров XVII в., драма полифонического автора, умеющего создать сложный "и многообразный театральный мир"[281]. Много внимания этой комедии уделяли и советские ученые. В. С. Узин считает, что "ситуация, разработанная в комедии "Дама Привидение", представляет значительный интерес именно потому, что в ней вскрыто резкое противоречие между естественным человеческим чувством, которое властно предъявляет свои права, и косными условиями, в силу которых люди вынуждены скрывать свои чувства. При помощи простого сценического приема, заимствованного у Тирсо де Молины, Кальдерон как бы обнажает перед нами самый механизм насилия над человеческой природой"[282].

Выдающийся русский поэт Константин Дмитриевич Бальмонт был замечательным переводчиком и филологом, знатоком многих языков. Отвергая педантичное воспроизведение особенностей, чуждых русскому языку, Бальмонт в своих переводах средствами современного ему стихосложения сумел передать поэтическую стихию драм Кальдерона, не отступая при этом, от смысла оригинала.

Однако ни при жизни, ни после смерти его переводы драм Кальдерона не были собраны и изданы полностью. Настоящее издание является первым собранием всех сохранившихся переводов К. Д. Бальмонта.

Г.А. Коган. Материалы по библиографии русских переводов Кальдерона

1. К ИСТОРИИ РУССКИХ ПЕРЕВОДОВ КАЛЬДЕРОНА

В начале XIX в. имя Кальдерона появляется на страницах русских журналов. Хотя опыт перевода Кальдерона относится к концу XVIII в., когда Екатерина II сделала "вольное переложение" семи начальных сцен комедии Кальдерона "Спрятанный кабальеро". Эта рукопись, озаглавленная "Чулан", была опубликована в 1901 г. Затруднительно определить, с французского или с немецкого языка сделан перевод. Второй известный нам перевод сделал в 1809 г. П. А. Корсаков, ориентируясь на испанское издание, — "Сонет о розе" из драмы "Стойкий принц"; перевод был напечатан лишь в 1840 г.

Первый появившийся в печати перевод Кальдерона, выполненный П. В. Киреевским, относится к концу 20-х годов. В, 1828 г. "Московский вестник" публикует прозаический перевод первого действия комедии "Трудно стеречь дом о двух дверях". В примечании редакции сказано о намерении П. В. Киреевского "заняться переводом всех лучших произведений Кальдерона"[283]. И действительно после смерти Киреевского в его бумагах было обнаружено несколько переведенных на русский язык пьес испанского драматурга.

В самом начале 30-х годов появляется еще один перевод Кальдерона. В. А. Каратыгин перевел для своего бенефиса драму "Врач своей чести", которая под названием "Кровавая рука" шла на сцене Большого театра в Петербурге в 1831 г. Вокруг перевода развернулась дискуссия. В "Литературных приложениях к Русскому инвалиду" говорилось, что переводчик "по неразумению своему обезобразил ее (немецкую версию пьесы, с которой был сделан перевод. — Г. К.) до того, что многие в ней места трудно или, вернее сказать, невозможно понять"[284]. Рецензент "Северной пчелы" также отметил "темноту перевода"[285]. Однако перевод взяли под защиту литераторы, группировавшиеся вокруг журнала "Сын отечества". В этом журнале в 1831 г. появилось сообщение о намерении одного из литераторов выпустить в свет "Испанский театр", в том числе 8 пьес Кальдерона, включив в издание биографию, разбор творчества, комментарии, а также отрывки из сочинений испанских историков, описывавших эпоху, которой посвящены пьесы испанского драматурга. Ни один из этих переводов не был напечатан.

Пьеса Кальдерона "Последняя дуэль в Испании" была переведена на русский язык и поставлена в Петербурге в Александрийском театре в 1838 г. В 1843 г. в двух выпусках "Испанского театра" были опубликованы "Жизнь есть сон" и "Саламейский алькальд", переведенные К. И. Тимковским. Эти переводы, выполненные с испанского, были доброжелательно встречены большинством журналов и газет того времени (подробнее см. в нашей статье "Сценическая история драматургии Кальдерона в России XVIII-XIX вв." в сборнике "Iberica". Л., 1986, вып. 2).

Общественный подъем конца 1850-х — начала 1860-х годов способствовал росту интереса к классической литературе Европы. Предпринимаются новые издания, знакомящие читателей с испанской драматургией. В 1860-1861 гг. в Москве выходят в свет два выпуска "Избранных драм Кальдерона", в которых были напечатаны стихотворные переводы двух трагедий: "Врач своей чести" и. "Жизнь есть сон". Переводчик С. В. Костарев был известен как оригинальный автор, написавший ряд исторических драм, и как деятельный пропагандист испанской литературы, познакомивший русских читателей и зрителей также с "Саламейским алькальдом". Есть указания на то, что Костарев работал над переводом еще двух драм Кальдерона ("Благоговение к кресту" и "Чудный маг"), однако эти переводы не были изданы. Опубликованные переводы Костарева вызвали критические отклики в печати. "Отечественные записки", в целом благожелательно оценив появление "Избранных драм", отметили: "Что касается стиха, то видно, что г. Костареву в некоторых местах немалого труда стоило совладать с ним. Желательно, чтоб г. Костарев обращал побольше внимания на его обработку..."[286] Рецензент "Северной пчелы" писал: "Я уверен, что нам надлежит ознакомиться... и с испанской литературой... Только какая надобность сближать нас с иноземным поэтом посредством дурных русских стихов"[287]. "Санкт-Петербургские ведомости" указывали: "...Стих г. Костарева очень угловат и вовсе не плавен: к тому же стихосложение такое, что не годится никак для сцены..."[288].

Вслед за Костаревым переводом произведений Кальдерона, занялся поэт-переводчик Н. П. Греков. Им были переведены две драмы: "Ересь в Англии" и "Жизнь есть сон". Отрывки первой были напечатаны в "Модном журнале" в мае 1865 г., в 1866 г. драма была поставлена на сцене московского Малого театра. В том же году там были поставлены "Саламейский алькальд" в переводе Костарева и комедия "Сам у себя под стражей", переведенная с немецкого С. А. Юрьевым. Позже, в 1891 г., эта комедия была опубликована в журнале "Артист". С. А. Юрьев, много и плодотворно работавший над переводом испанской драматургии познакомил русского читателя с кальдероновской трагедией "За тайное оскорбление тайное мщение" (напечатана в 1871 г.). Им же был переведен "Саламейский алькальд", поставленный лишь в 20-х годах нашего столетия.

В 1872 г. в журнале "Вестник Европы" появляется отрывок из пьесы Кальдерона "Дочь воздуха" в переводе В. П. Буренина. В это же время к переводу произведений Кальдерона обращается А. Н. Островский, высоко ценивший испанского драматурга. В архиве Островского, хорошо знавшего испанский язык, остались фрагменты переводов комедии "Дом с двумя выходами трудно стеречь" и драмы "Вера в крест".

Русская печать отметила в 1881 г. двухсотлетие со дня смерти Кальдерона. В 1884 г. в серии "Библиотека европейских писателей и мыслителей", издаваемой литератором В. В. Чуйко, появился прозаический перевод трех пьес Кальдерона: "Поклонение кресту", "Час от часу не легче" и "Алькад в Саламее".

В 90-е годы интерес к Кальдерону возрастает; появляются новые переводы его произведений. В журнале "Артист" в 1891 г. печатается его драма "Дон Фернандо, стойкий принц", переведенная с немецкого языка с оглядкой на французский перевод Н. Ф. Арбениным, в то время артистом Малого театра. В 1894 г. там же напечатан анонимный перевод "Невидимки", а в 1898 г. основатель отечественной испанистики, профессор Петербургского университета Д. К. Петров публикует свой перевод кальдероновской драмы "Жизни есть сон". Этот перевод, напечатанный незначительным тиражом, воспроизводится в нашем издании. Заметим попутно, что в это же десятилетие появляются новые переводы пьес Кальдерона, выполненные для театра. Известная переводчица с испанского М. В. Ватсон вновь переводит комедию "Сам у себя под стражей", озаглавив ее "Тюремщик самому себе". Тогда же сделаны новые переводы "Саламейского алькальда" и драмы "Сила веры". В конце 90-х годов к произведениям Кальдерона обращается К. Д. Бальмонт, сделавший очень много для популяризации его творчества.

В 1909 г. в журнале "Театр и искусство" появилось сообщение о предстоящем издании полного собрания драматических сочинений Кальдерона в переводе драматурга И. М. Булацеля, потратившего на этот труд около пяти лет. Однако это издание так и не вышло в свет.

Нельзя не упомянуть о заслуживающем внимания эпизоде бытования Кальдерона в нашей стране. Накануне революции 1905 г. Ян Райнис перевел "Саламейского алькальда" на латышский язык. В свете революционной ситуации, сложившейся в России, пьеса приобрела в глазах цензоров опасный характер. "...В драме Кальдерона де ла Барка "Судья Саламеи", — писал цензор, — много фраз, которые нельзя не считать неудобными... Я полагал бы драму "Судья Саламеи"... не дозволить к исполнению"[289].

Лишь после Октябрьской революции "Саламейский алькальд" наряду с другими пьесами Кальдерона был рекомендован к постановке.

Наиболее значительной из постановок кальдероновского театра в первое десятилетие после революции явился спектакль Второй студии МХТ "Дама-Привидение", премьера которого состоялась 9 апреля 1924 г. Государственный Центральный театр юного зрителя в Москве поставил в 1934 г. комедию Кальдерона "Сам у себя под стражей". Новое прочтение кальдероновской пьесы (автор переработки — драматург Белла Зорич) способствовало созданию веселого жизнерадостного спектакля, с большим успехом исполнявшегося на сцене театра вплоть до Великой Отечественной войны.

Большой интерес к испанскому классическому театру, вызванный героической борьбой испанского народа против фашистских мятежников, вновь поставил на повестку дня вопрос о постановке пьес Кальдерона и переводе его произведений на русский язык.

Следует отметить, что издательство "Academia" еще в 1935 г. планировало приступить к переводу драм Кальдерона. Однако это издание не осуществилось.

В 1939 г. отдельной книгой издается "Саламейский алькальд" в переводе M. M. Казмичова с содержательной вступительной статьей К. Н. Державина.

Существенным рубежом в знакомстве с творчеством Кальдерона следует считать 1940 г., когда появляется перевод "Дамы-Привидения", мастерски выполненный Т. Л. Щепкиной-Куперник (напечатан в 1946 г., затем неоднократно переиздавался). Появление этого перевода вдохнуло новую жизнь в бытование театра Кальдерона на советской сцене. Поставленная в том же году в Москве и Ленинграде, эта пьеса начала свое сценическое существование на подмостках советского театра. "Дама-Привидение" была широко представлена в репертуаре театров военных лет и в послевоенное время. В 50-70-е годы она шла ежегодно на сцене не менее десятка театров страны. Как правило, это был один из наиболее посещаемых спектаклей. Успех драмы разделила и другая пьеса Кальдерона, идущая в течение многих лет на советской сцене, — комедия "С любовью не шутят". Первую ее постановку (в переводе M. M. Казмичова) осуществил в 1948 г. Н. П. Акимов в Ленинградском театре комедии (вышла отдельным изданием в 1949). В 1955 г. в Ленинградском театре им. Ленсовета была поставлена комедия Кальдерона "Спрятанный кабальеро", переведенная М. М. Казмичовым. В том же году она была опубликована. Многие ТЮЗы страны ставят комедию "Сам у себя под стражей", трактовавшуюся как спектакль для юношества. Пьесы испанского драматурга нашли в нашей стране благодарного зрителя.

В 1961 г. предпринимается издание двухтомника произведений Кальдерона. В этом издании, включавшем 12 пьес испанского драматурга, приняли участие советские переводчики: Б. Пастернак, Т. Щепкина-Куперник, О. Савич, М. Казмичов, И. Тынянова, Ф. Кельин, Ю. Корнеев, В. Бугаевский. Четыре пьесы были впервые напечатаны на русском языке.

В 1963 г. читатели знакомятся с пьесой Кальдерона "В тихом омуте" в переводе А. Голембы. В 1982 г. выходит в свет пьеса Кальдерона "По секрету — вслух" в переводе М. А. Донского. В настоящее время Г. А. Товстоногов готовит к постановке в Ленинградском Академическом Большом драматическом театре пьесу Кальдерона "Жизнь есть сон" (перевод М. Донского). Ряд сонетов и эпиграмм Кальдерона в различных переводах напечатан в антологии "Испанская поэзия в русских переводах" (1978, 1984), в сборниках "Испанская классическая эпиграмма" (1970), "Испанская эстетика" (1977), "Жемчужины испанской лирики" (1984) и др.

Таким образом, можно констатировать, что советские читатели и зрители имеют возможность широко и разносторонне знакомиться с творчеством Кальдерона в высокохудожественных переводах, выполненных ведущими переводчиками нашей страны.

2. ПЕРЕВОДЫ ПРОИЗВЕДЕНИЙ КАЛЬДЕРОНА НА РУССКИЙ ЯЗЫК

Избранные произведения. Сборники

1. Испанский театр / Пер., предисл. и примеч. К. Тимковского. Т. 1. Кальдерон. СПб.: тип. К. Жернакова, 1843. XII. 210 с. [Вып. 1, т. 1.]: Жизнь есть сон; [Вып. 2, т. 1.]: Саламейский алькальд.

Рец.: Кони Ф. // Лит. газ. 1843. 4 апр. No 14. С. 282-285; Лит. газ. 1843. 16 мая. No 19. С. 377380; Кони Ф. // Лит. газ. 1843. 30 мая. No 21. С. 424-425; Отеч. зап. СПб. 1843. Т. 28, No 5. С. 12; No 6. С. 37-44; (Плетнев П. А) // Современник. СПб. 1843. Т. 31, No 7. С. 112-113; Рус. инвалид. СПб. 1843. 9 мая. С. 401-403; (Полевой Н. А.) // Сев. пчела. СПб. 1843. 12 окт. С. 910-911; Подп.: Z. Z.; [Белинский В. Г.] // Отеч. зап. 1844. Т. 32, No 1. С. 37, [паг. 5-я].

2. Избранные драмы Кальдерона: Вып. 1, 2 / Пер. С. Костарева. М.: тип. Каткова и Кo, 1860-1861.

Вып. 1: Врач своей чести. 1860. XXXIII. 141 с.;

Вып. 2: Жизнь есть сон. 1861. V. [5]. 150 с.

Рец.: Моск. ведомости. 1860. 8 дек. С. 2124; -цкий // Сев. пчела. 1861. 13 янв. С. 37-39; СПб. ведомости. 1861. 11 мая. С. 591-592; Отеч. зап. 1862. Т. 140, No 1. С. 362-364.

3. Драматические произведения: Поклонение кресту; Час от часу не легче; Алькад в Саламее. СПб.: тип. газ. Новости, 1884. 204 с. (Б-ка европ. писателей и мыслителей / Изд. В. В. Чуйко. Сер. 2; No 16). (Переводчик не указан).

4. Сочинения Кальдерона: Вып.1-3 / Пер. К. Д. Бальмонта. М.: изд. М. и С. Сабашниковых. 1900-1912.

Вып. 1: Чистилище святого Патрика. 1900. CXLII. 150 с.

Содерж.: Предисловие переводчика; Бальмонт К. От страстей к созерцанию: (Поэзия Кальдерона); Руанэ Л. Заметка о Чистилище святого Патрика; Текст пьесы.

Вып. 2: Философские и героические драмы. 1902. VIII. 772 с.

Содерж.: Предисловие; Жизнь есть сон: Кренкель М. Статья;

Текст пьесы; Примечания; Поклонение кресту: Бальмонт К. Статья;

Текст пьесы; Примечания; Стойкий принц: Кренкель М. Статья;

Текст пьесы; Примечания; Любовь после смерти; Бальмонт К. Статья; Текст пьесы; Примечания; Книголюбительские приложения: Литература о Кальдероне.

Вып. 3: Врач своей чести. 1912. XXVIII. 187 с.

Содерж.: Бальмонт К. О ревности; Текст пьесы.

Ред.: Правит, вести. СПб. 1900. 10 сент.; (Амфитеатров А. В.) // Россия. СПб. 1900. 19 сент. — Подп.: Old gentleman // Новый мир. СПб. 1900. No 12. С. 92-94, [паг. 2-я]; Ежемес. соч. СПб. No 46. С. 128; Деген Е. // Мир божий. СПб. 1900. 1900, No 11. С. 288; Рус. Богатство. СПб. 1900. No 11. С. 70-71; Буренин В. // Новое время. СПб. 1902. 3 мая; Венгерова З. // Образование. СПб. 1902, No 7 / 8. С. 116-120; Почтальон. СПб. 1902. No 6. С. 334; Айхенвальд // Речь. СПб. 1912. 13 авг.; К-ский Л. // Рус. ведомости. М. 1912. 5 июня; Бюл. лит. и жизни. М. 1912. No 10. С. 414-415; No 19. С. 392.

5. Пьесы: В 2-х т. / Сост., вступ. статья и примеч. Н. Б. Томашевского. Ред. пер. H. M. Любимова. М.: Искусство, 1961: (Б-ка драматурга). Т. 1: [Драмы] / Вступ. ст. и примеч. Н. Б. Томашевского. 702 с.

Содерж.: Томашевский Н. Б. Театр Кальдерона; Стойкий принц / Пер. Б. Пастернака; Луис Перес Галисиец / Пер. В. Бугаевского; Любовь после смерти, или осада Альпухарры / Пер. О. Савича; Врач своей чести / Пер. Ю. Корнеева; Жизнь — это сон / Пер. И. Тыняновой; Саламейский алькальд / Пер. Ф. Кельина; Томашевский Н. Б. Примечания.

Т. 2: [Комедии] / Примеч. Н. Б. Томашевского. 688 с.

Содерж.: Дама-невидимка / Пер. Т. Щепкиной-Куперник; Сам у себя под стражей / Пер. О. Савича; Спрятанный кавальеро / Пер. М. Казмичова; Дама сердца прежде всего / Пер. Т. Щепкиной-Куперник; Апрельские и майские утра / Пер. Т. Щепкиной-Куперник; Не всегда верь худшему / Пер. М. Казмичова.

ОТДЕЛЬНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

A secreto agravio secreta venganza

6. За тайное оскорбление тайное мщение: Трагедия в 3-х д. / Пер. С. Юрьева // Беседы в О-ве любит, рос. словесности. М. 1871. Вып. 3. С. 87135.

El alcaide de si mismo

7. Сам у себя под стражей: Комедия в 3-х д. / Приспособл. к сцене С. А. Юрьевым // Артист. М., 1891. No 15. С. 1-8; No 16. С. 1-7; No 17. С. 1-8.

8. Тюремщик самому себе: Комедия в 3-х д. / Пер. и приспособл. к рус. сцене М. Ватсон: Рукопись. ЛГТБ. 1895.

9. Сам у себя под стражей: (Комедия в 3-х д.) / Пер. В. Левика и В. Узина: М.: ВУОАП, 1945. 47 с. Ротапринт. (См. No 5.)

El alcalde de Zalamea

10. Саламейский алькальд: Драма в 3-х д. / Пер. С. Костарева: Рукопись. ЛГТБ. 1865. 117 с.

11. Саламейский судья: Драма в 3-х д. / Пер. для сцены С. Юрьева: Рукопись. ЛГТБ. [Не нумер, листы].

12. Саламейский алькальд: В 3-х д.: Рукопись. ЛГТБ. 1896. [Не нумер. листы].

13. Саламейский алькальд: Драма в 3-х д. / Пер. М. М. Казмичова; Под ред. М. Л. Лозинского; Вступ. ст. К. Н. Державина. Л.; М.: Искусство. 1939. 200 с. (См. No 1, 3, 5.)

14. Саламейский алькальд: (Отрывки) из пьесы / Пер. Ф. В. Кельина // Хрестоматия по западноевропейской литературе XVII века. М.: Учпедгиз, 1940. С. 201-205. То же. 2-е изд., доп. и испр. М., 1949. С. 187-191.

15. Саламейский алькальд: Отрывки из драмы / Пер. M. M. Казмичова // Хрестоматия по истории западноевропейского театра. 2-е изд. М.: Искусство, 1953. Т. 1. С. 373-378.

16. Наставленья Педро Креспо сыну / Пер. Ф. Кельина // Европейская поэзия XVII века. М.: Худож. лит., 1977. С. 417-419.

Amar despues de la muerte

(См. No 4, 5.)

Antes que todo es mi dama

(См. No 5.)

Casa con dos puertas mala es de guardar

17. Трудно стеречь дом о двух дверях: Комедия. День первый / [Пер.] П. В. Киреевского // Моск. вести. 1828. Ч. II, No 19 / 20. С. 234-271.

La cisma de Inglaterra

18. Ересь в Англии: Драма в 3-х д. / Пер. Н. П. Грекова: Рукопись. ЛГТБ. 1865. 48 л.

19. Ересь в Англии: Сцены из драмы / Пер. Н. П. Грекова // Модный магазин. СПб., 1865. No 15. С. 225-229.

20. Слепец: [Фрагмент из драмы] / Пер. И. Тыняновой // Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 419.

21. Презренье к славе: [Фрагмент из драмы] / Пер. И. Тыняновой // Там же. С. 420-421.

La dama duende

22. Невидимка: Комедия в 3-х днях // Артист. М., 1894. No 39. Прилож. С. 1-23.

23. Дама-невидимка: Комедия в 3-х д. / Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник; Вступ. статья В. С. Узина. М.; Л.: Искусство, 1946. 168 с. (Испанский театр XVII века; Вып. 3).

То же // Щепкина-Куперник Т. Л. Избранные переводы. М.: Гослитиздат, 1958. Т. 2. С. 319-428.

То же // Испанский театр. М.: Худож. лит., 1969. С. 579-684.

Тоже: М.: ВААП, 1974. 121 л. Ротапринт. (См. No 5.)

Рец. на изд. 1946 г.: Февральский А. // Сов. книга. М., 1946. No 8 / 9. С. No 141-143.

24. Дама-невидимка: Отрывки из пьесы / Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник // Сов. искусство. М., 1938. 22 дек.

La devocion de la cruz

25. Сила веры: В 3-х д. / Пер. СБ: Рукопись. ЛГТБ. 1898. 63с. Подзагл.: Поклонение кресту см. NoNo 3, 4.

El escondido у la tapada

26. Чулан: Вольное переложение из Кальдерона де ла Барка. Отрывок // Соч. императрицы Екатерины II, на основании подлинных рукописей и с объяснит. примеч. ак. А. Н. Пыпина. Т. 3. СПб.: тип. имп. Акад. наук, 1901. С. 387-395.

27. Спрятанный кабальеро: Комедия в 3-х д., 4-х карт. / Пер. М. М. Казмичова. М.: ВУОАП, 1955. 123 с. Ротапринт.

То же: Выступ, ст. и примеч. М. Казмичова. М.: Искусство. 1957. 211 с., 1 л. портр.

То же: М.: ВААП, 1974. 135 л. Ротапринт.

Под загл.: Спрятанный кавальеро см. No 5.

Guardate del agua mansa

28. В тихом омуте...; Комедия в 3-х д. / Пер. А. Голембы: М.; ВУОАП, 1936. 146 л. Ротапринт.

То же: Вступ. ст. А. Д. Михайлова. М.: Искусство, 1963. 175 с.

La hija del aire

29. Дочь воздуха: Отрывок из трагедии / [Пер.] В. Буренина // Вести. Европы. СПб., 1872. Т. 2, март. С. 62-81.

То же: Зотов В. Р. История всемирной литературы в общих очерках, биографиях, харатеристиках и образцах. СПб.; М.: М. О. Вольф, 1878. Т. 2. С. 661-665.

Luis Perez, el Gallego

El magico prodigioso

30. Тайный зов любви: Отрывок из драмы / Пер. А. П. Тамбовского // Тамбовский А. П. Триумф любви. СПб.: Г. В. Енисейский, 1895. С. 123-124.

Mananas de abril y mayo

El medico de su honra

31. Кровавая рука: Трагедия в 5-ти д. на исп. яз. / Пер. с нем. В. А. Каратыгина: Рукопись. ЛГТБ. 1830. 130 с.

32. Врач своей чести: Драма / Пер. К. Д. Бальмонта // Вестн. иностр. лит. 1908. Янв. С. 7-95. См. NoNo 2, 4, 5.

No hay burlas con el amor

33. С любовью не шутят / Пер. М. Казмичова. М.; Л.: Искусство, 1949. 188 с.

No siempre lo peor es cierto

Peor esta que estaba

El postrer duelo de Espana

34. Последняя дуэль в Испании: Драма в 3-х сутках: Пер. с исп.: Рукопись. ЛГТБ. Не нумер. листы.

El principe constante

а) Полная публикация пьесы

35. Дон Фернандо, стойкий принц: Трагедия в 5 д. и 8 карт. / Пер. и перед, для рус. сцены Н. Ф. Арбенина // Артист. М., 1891. No 12. С. 1 — 14; No 13. С. 1 — 11; No 14. С. 1-9.

То же / Театрал. М., 1898. Кн. 2, No 152. С. 3-99.

То же // Арбенин Н. Ф. Западный театр. СПб., 1906. С. 317-426.

36. Стойкий принц / Пер. К.Д. Бальмонта // Вести, иностр. лит. СПб., 1902. Март. С. 149-171; Апр. С. 179-200; Июнь. С. 139-158.

37. Стойкий принц / Пер. Б. Пастернака // Испанский театр. М.: Худож. лит., 1969. С. 487-577.

См. NoNo 4, 5.

б) Отрывки из пьесы

38. Дон Фернандо. Стойкий принц: Трагедия в 5-ти д.: Отрывок / Пер. Н. Арбенина // В память С. А. Юрьева. М., 1890. С. 397-404.

39. Стойкий принц: [Отрывки из трагедии] Пер. М. Травчетова // Хрестоматия по западноевропейской литературе. М.: 1937. С. 508-540.

в) Сонет о розах

40. Роза и человек / Вольный пер. П. Корсакова // Невский альбом. СПб., 1840. С. 92-93.

41. Сонет ("С веселостью и пышной, и беспечной...") / Пер. К. Д. Бальмонта // Под знаменем науки. М., 1902. С. 243.

42. Сонет ("Они очей очарованием были...") / Пер. О. Румера // Хрестоматия по западноевропейской литературе XVII века. М., 1940. С. 187; 2-е изд., испр. и доп. М., 1949. С. 168-169.

То же // Румер О. Избранные переводы. М., 1959. С. 74.

То же // Испанская поэзия в русских переводах. М.: Прогресс, 1978. С. 401; 2-е изд., испр. и доп. М.: Радуга, 1984. С. 291.

43. К цветам ("Казались сада гордостью цветы...") / Пер. Б. Пастернака // Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 423.

То же. Под загл.: Сонет // Испанская поэзия в русских переводах. М., 1978. С. 856; 2-е изд. М., 1984. С. 588.

44. К розам / Пер. П. Грушко // Испанская поэзия в русских переводах. М., 1978. С. 857; 2-е изд. М., 1984. С. 588-589.

45. Розы / Пер. Б. Дубина // Испанская поэзия в русских переводах. М., 1978. С. 858; 2-е изд., 1984. С. 589.

То же // Жемчужины испанской лирики. М., 1984. С. 113-114.

г) Другие сонеты

46. "Нет, меня не веселит..." / Пер. Б. Пастернака // Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 417.

То же // Испанская поэзия в русских переводах. М,, 1978. С. 403; 2-е изд. М., 1984. С. 291, 293.

47. "Рассыпанные по небу светила..." / Пер. Б. Пастернака // Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 424.

То же. Под загл.: Сонет // Испанская поэзия в русских переводах. М., 1978. С. 405; 2-е изд. М., 1984. С. 293.

То же // Жемчужины испанской лирики. М., 1984. С. 113.

El purgatorio de San Patricio

Saber del mal у del bien

48. Щедрость (Фрагмент из драмы "Знание добра и зла") / Пер. И. Тыняновой // Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 420.

El secreto a voces

49. По секрету — вслух: Комедия в 3-х д. / Пер. М. Донского. М.: ВААП — Информ. 1982. 158 л.

50. Из комедии "По секрету — вслух": Сцены / Пер. М. Донского // Бычья шкура. Л.: Худож. лит., 1978. С. 71-85.

51. Рассказ Фабьо о мартышках: Фрагмент из комедии / Пер. М. Донского // Там же. С. 86-87.

То же // Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 422.

52. Рассказ Фабьо о блохе: Фрагмент из комедии / Пер. М. Донского // Там же. С. 422-423.

La vida es sueno

53. Жизнь есть сон: Комедия / Пер. и предисл. Д. К. Петрова. СПб.: тип. Дома призрения малолет. бедн., 1898. 170 с.

То же // Сборник пьес. СПб., 1906. Т. 37. С. 1 — 169.

Рец.: Венгерова З. // Образование. СПб., 1898. No 4. С. 54-57; Сев. вести. СПб., 1898. No 1. С. 69-70 [паг. 2-я]; ЖМНП. СПб., 1898. Ч. 315, янв. С. 166-167 [паг. 2-я].

См. NoNo 1, 2, 4, 5.

54. Жизнь есть сон: [Отрывки из пьесы] / Пер. Д. Петрова // Русская историческая хрестоматия с приложением важнейших образцов иностранной литературы / Сост. К. П. Петров. 6-е изд. СПб., 1901. С. 471-473.

55. Жизнь есть сон: [Отрывок из драмы] / Пер. К. Д. Бальмонта // Под знаменем науки. М., 1902. С. 95-98.

56. Жизнь есть сон: Отрывки из пьесы / Пер. С. Н. Протасьева // Хрестоматия по западноевропейской литературе XVII века. М., 1940. С. 188201.

57. Жизнь есть сон: Из пьесы / Пер. В. Я. Парнаха // Хрестоматия по западноевропейской литературе XVII века. 2-е изд., испр. и доп. М., 1949. С. 170-187.

58. Жизнь есть сон: Отрывки из трагедии / Пер. К. Д. Бальмонта // Хрестоматия по истории западноевропейского театра. 2-е изд., испр. и доп. М., 1953. Т. 1. С. 367-373.

59. "В лохмотьях, голодом томим...": [Отрывок] / Пер. В. Васильева // Испанская классическая эпиграмма. М., 1970. С. 94.

60. Утешение: [Отрывок] / Пер. И. Тыняновой // Европейская поэзия XVII века. М.., 1977. С. 421.

61. Романс ("Вы меня не узнаете?..") / Пер. О. Б. Румера // Хрестоматия по западноевропейской литературе. М., 1937. С. 561-563.

То же // Хрестоматия по западноевропейской литературе XVII века. M., 1940. С. 187-188; 2-е изд., 1949. С. 169-170.

62. "Взглянув на кудри, коим ночь дала..." / Пер. М. Самаева // Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 424.

То же // Испанская поэзия в русских переводах. М., 1978. С. 407; 2-е изд. М., 1984. С. 215.

63. "Ты видишь розу?.." / Пер. М. Самаева // Испанская поэзия в русских переводах. М., 1978. С. 409; 2-е изд. М., 1984. С. 295, 297.

64. "Придворный угощал посла..." / Пер. В. Васильева // Испанская классическая эпиграмма. М., 1970. С. 89.

65. "Нельзя столь несчастливым стать..." / Пер. В. Васильева // Там же. С. 90.

66. "Гнусавый Пабло в плен попал..." / Пер. В. Васильева // Там же. С. 91.

67. "Я слышал, что, когда однажды..." / Пер. В. Васильева // Там же. С. 92.

68. "Латал подмастерье жилет..." / Пер. В. Васильева // Там же. С. 93.

69. Эпиграмма ("Про ученых с умом осла...") / Пер. П. Грушко // Лит. Россия. М. 1968. 20 сент. С. 18.

То же // Испанская эстетика. М., 1977. С. 139.

70. Эпиграмма ("Книга, — нет друга скромнее...") / Пер. П. Грушко // Там же. С. 139.

71. Эпиграмма ("Однажды плохой художник...") / Пер. П. Грушко // Там же. С. 139-140.

Обоснование текста

Как ни значительны цели, стоящие перед данным изданием, оно, разумеется, не является "критическим". Такая задача по отношению к драме испанского Золотого века (XVI-XVII вв.) медленно, десятилетиями решается и на языке оригинала, несмотря на беспрецедентную (в сравнении, например, с Англией или Францией) сохранность рукописей XVII в., даже автографов.

Задача критического издания текстов К. Д. Бальмонта тоже не дело ближайшего будущего. Применительно к переводам драм Кальдерона мы пользовались лишь одним "окончательным" текстом, более обработанным, когда речь идет о шести напечатанных самим Бальмонтом пьесах, и менее завершенным в четырех новооткрытых в машинописи 1919 г. пьесах, печатающихся в этой книге в переводе Бальмонта впервые.

Выше в статье отмечалось значение двойных литературных памятников — таких, в которых важна не только художественная ценность оригинала, но ценность вклада переводчика в русскую культуру. Приведены также сведения по истории текстов перевода Бальмонта, открытия машинописи утраченных четырех пьес: "Дама Привидение,", "Луис Перес Галисиец", "Волшебный маг" и "Саламейский алькальд".

Нужно лишь еще раз повторить, что, по мнению издателей, бальмонтовские переводы Кальдерона — явление удивительное. Они доказывают осуществимость сочетания максимальной точности (их можно рекомендовать как для занятий по совершенствованию знания испанского языка, так и по проблеме русских лексических и синтаксических эквивалентов стилизованной речи Кальдерона) с высокой поэтичностью.

Пьесы расположены в хронологическом порядке.

В тексте Бальмонта исправлялись лишь явные опечатки и описки.

Написание иностранных имен собственных у Бальмонта сохранялось, но в некоторых случаях, где оно орфографически отличается от современной передачи вследствие известной общей эволюции принятых норм по сравнению с началом XX в., приводилось (с соответствующей оговоркой) к современной норме. Наиболее частое изменение — это сужение употребления "э" (особенно в дифтонгах) или приведение в соответствие с преобладающей современной традицией написания "у" или "ю" после испанского "ль", не соответствующего ни мягкому, ни твердому русскому "л". Например: вместо дон Гутиэрре у Бальмонта — дон Гутиерре, вместо дон Люис у Бальмонта — дон Луис.

Не воспроизводится также спорная идея Бальмонта обозначать перенос ударения в имени Патрик (по-русски обычно на первом слоге) на "и", в соответствии с испанским (восходящим к латинскому) эквивалентом "Патрисио", путем написания сдвоенного "к" — "Патрикк". Мы пишем просто "Патрик", напоминая, что у Бальмонта всюду ударение на втором слоге: "Патрик".

Не привилась по-русски и употреблявшаяся Бальмонтом (воспроизведенная Сабашниковыми) новоиспанская традиция ставить в начале вопросительных и восклицательных предложений соответствующие знаки в перевернутом виде. В рукописях и изданиях кальдероновских времен она не соблюдалась.

Бальмонт переводил, естественно, по изданиям XIX в., в которые, в отличие от изданий XVII в. и в большинстве случаев более точно следующих им изданий XX в., вводилось деление трех действий (по-испански — "хорнад", "дней") на сцены ("явления"). Такое деление, ставшее в некотором роде международной нормой издания европейских драм, мы сохраняем. Этим достигается большая полнота воспроизведения перевода таким, каким его видел и слышал сам Бальмонт, а кроме того, обеспечиваются удобства при чтении и постановке, а также при пользовании примечаниями.

В Дополнения включены целиком или с отмеченными сокращениями статьи, которые К. Д. Бальмонт предпосылал своим переводам.

В случае, если в примечаниях используются примечания Бальмонта, они отмечены в скобках инициалами К. Б., а где эти примечания положены в основу измененного или сокращенного текста, то пометой в скобках: по К. Б.

Печатные источники для воспроизведения перевода Бальмонта: Сочинения Кальдерона / Пер. с исп. К. Д. Бальмонта. М.: изд. М. и С. Сабашниковых. Вып. I-III. 1900, 1902, 1912; для рукописей: ГБИЛ. Отдел Рукописей. Архив К. Д. Бальмонта. Картон Э 10. Ф 261.14 (5-8).

Помещаемый в Дополнении перевод драмы "Жизнь есть сон" известного ученого-испаниста Дмитрия Константиновича Петрова (1872-1925) воспроизведен по редкому малотиражному оттиску: Кальдерон Педро. Жизнь есть сон / Пер. Д. К. Петрова. СПб., 1898. Орфография, пунктуация, написание имен сохраняются. Сохранены также и примечания Д. К. Петрова. Надо напомнить, что они написаны в период, когда понятие барокко еще не применялось к литературе и специфика эстетики барокко Кальдерона не была уяснена.

К нашему изданию приложены с соответствующим введением материалы по библиографии русских переводов Кальдерона Г. А. Когана.

Подготовка настоящего издания проходила в известном согласовании с подготовкой книги: Iberica. Культура народов Пиренейского полуострова (Вып. II). Кальдерон и мировая культура XVII в. Отв. ред. академик Г. В. Степанов (1919-1986); выпуск подготовлен Н. И. Балашовым и В. Е. Багно (Л.: Наука, 1986).

Напомним, что, помимо издания отдельных пьес, в СССР были напечатаны два издания сочинений Кальдерона: Педро Кальдерон. Пьесы. Т. I-II /Сост., вступит, статья и примеч. Н. Б. Томашевского. Ред. переводов Н. М. Любимова. М.: Искусство, 1961; а также: Кальдерон де ла Барка Педро. Избранные пьесы (на испанском языке), с аппаратом на русском языке: статья С. И. Ереминой, подробный комментарий, включающий библиографию А. С. Науменко. М.: Прогресс, 1981.

Основное испанское издание, по которому сверялся текст и на которое даны ссылки в статьях: Calderbn de la Barka, don Pedro. Obras completes. Vols I-III por A. Valbuena Briones. Madrid / Ed. Aguilar (t. I — 1966; t. II — 1959; t. IIII — 1967).

Настоящее издание осуществляется в двух книгах. В первой помещены шесть драм Кальдерона, в Приложении статья Н. И. Балашова и примечания к шести драмам.

Во второй книге четыре драмы Кальдерона в переводе Бальмонта, в Дополнениях — драма "Жизнь есть сон" в переводе Д. К. Петрова, предисловия Бальмонта к сочинениям Кальдерона. Приложения ко второй книге включают статьи Д. Г. Макогоненко и Г. А. Когана, а также примечания к публикуемым во второй книге драмам.

Примечания

Комедия написана в 1629 г. Впервые напечатана в 1636 г. в "Первой части комедий Кальдерона". Это одна из самых известных его комедий. Возможно, сюжет ее восходит к недошедшей испанской комедии: Тирсо де Молина в пьесе "Молчание знак согласия" (1615) упоминает о некоей комедии, где действует "влюбленный оборотень".

Перевод Бальмонта печатается впервые по машинописи 1919 г. для изд-ва братьев Сабашниковых. Для современной нормы печати испанских имен привычно написание: Луис — вместо Люис у Бальмонта, Косме вместо Космэ, Анхела вместо Анхеля, Бальтасар вместо Бальтазар.

...одетые по-дорожному. — Испанские дворяне, которые обычно одевались в платье темного цвета, отправляясь в дорогу, надевали богатые наряды, в которых преобладали светлые тона.

Отметил ныне день крестин // Властительного Бальтасара. — Главное указание на датировку драмы. Инфант Бальтасар Карлос, сын Филиппа IV, был крещен 4 ноября 1629. Бальтасар умер подростком и не правил.

Первый монолог Косме содержит дружески шутливые намеки на известные пьесы Лопе де Веги, Миры де Амескуа, Рохаса Сорильи. Эрудиция Косме в античной мифологии и истории — полуреальное свидетельство влияния испанского театра на широкие круги народа.

Всего на час... — Новое характерное для барокко понимание большого воздействия времени и других внешних факторов на жизнь по сравнению с более уверенной активностью человека Возрождения.

Команду дал мне Дук де Ферья. - Герцог Фериа - испанский дипломат, военный и государственный деятель второй половины XVI в.

...закутанные в мантильи до глаз. - Речь идет об испанском обычае "закутывания", заимствованном у андалусийских морисков. Испанские женщины в средние века закрывали лица вуалями. Закутывались также в плащ, чаще всего черного цвета, который закреплялся на голове шпилькой с драгоценными камнями. Для закутанной женщины существовал особый термин "tapada". При закутывании мог остаться открытым один глаз, как правило, левый.

Быть Дон Кихотом перекрестков. - Сервантесовские ассоциации часты у Кальдерона в этой комедии (напр., I, 16; II, 1; III, 1 и т. п.).

Рассказ Родриго о службе покойного мужа Анхелы в таможне не столько нужен для действия, сколько свидетельствует об усилении интереса к быту и нравам (costumbres), свойственному литературе XVII в. Ср. I, 11 12, 14 и др. Интерес к бытописанию позже назывался по-испански "костумбрисмом".

Весьма заботит меня ваше здоровье, ибо я была причина вашей опасности. - Архаизмы письма доньи Анхелы, с одной стороны - стилизация "рыцарского стиля", образцы которого были всем известны по "Дон Кихоту"; с другой - очень напоминают начало "Неистового Роланда" Ариосто.

Рыцарь Дамы Невидимки. — Возможно, навеяно аналогичным пародированием рыцарского стиля в "Дон Кихоте" Сервантеса.

И ангелу найдется кров. - Трудно переводимая игра слов, построенная в оригинале на омонимичности слова "angel" (ангел) и имени "Angela" (Анхела).

... как он не знает, // Живет ли, не живет ли он. - Барочное сомнение. На более глубоком уровне такое сомнение возникает как один из основных мотивов драмы "Жизнь есть сон".

... некий Хуанело // Яйцо стоймя сумел поставить... - В Испании известный анекдот приписывался не только Колумбу, но и итальянскому часовщику XVI в., работавшему в Испании, Хуанело, механику и строителю, автору проекта поднятия реки Тахо у города Толедо.

Его Величество сегодня // В Эскориале... - Эскориал - знаменитый монастырь-дворец недалеко от Мадрида, построенный по проекту архитекторов Хуана Баутиста де Толедо, Хуана де Эррера и Франсиско де Мора в правление Филиппа II. Дворец был основан в честь победы над Францией при Сен-Кантене в 1574 г.

Четвертый, эти вот стихи... - Куплет, который поет Косме, пародирует испанскую народную песенку.

Ты черный плащ надел... - Согласно этикету, на дворцовые приемы полагалось являться в черной одежде.

Обмен сонетами ("О, Беатрис, я так люблю правдиво...) встречается в испанских драмах Золотого века.

Я не был никогда трусливым,// А этот раз я страха полон. - Изображение страха кабальеро не часто в испанском театре.

Сел в паланкин я... - Путешествие дона Мануэля в паланкине с кладбища также навеяно приключениями Дон Кихота.

Драма написана в конце 1628 г. Впервые напечатана в "Первой части комедий Кальдерона" в 1640 г.

В основе сюжета пьесы лежат подлинные исторические события - африканский поход португальских войск под командованием инфантов Фернандо и Энрике (1437). Португальцы тщетно пытались взять Танжер штурмом. Защитники крепости вместе с прибывшим подкреплением разбили португальские отряды. По условиям перемирия инфант дон Фернандо остался в качестве заложника и должен был получить свободу в обмен на крепость Сеуту. Энрике, возвратившись в Португалию, собрал кортесы для ратификации мирного договора. Однако знать и духовенство воспротивились такому обмену. Фернандо умер в плену в 1443 г., лишь в 1473 г. его останки были возвращены португальцам в обмен на знатного мавританского пленника. Вскоре Фернандо был канонизирован как мученик, и его имя обросло множеством легенд.

История принца Фернандо была подробно изложена в хронике "Vida del principe constante, segun la cronica de su secretario Joan F. Alvares у otros infonnaciones". Возможно, что с этой критикой был знаком Кальдерон. Кроме того, он мог знать и пьесу о доне Фернандо (1595-1598), приписываемую (хотя, по мнению некоторых авторитетных критиков, и без должных оснований) Лопе де Веге.

Подвигу Фернандо посвящены 52-я и 53-я октавы I песни поэмы "Лузиады" (1572) португальского поэта Камоэнса (1524-1580).

Чтобы совершить объезд по морю // Вдоль берберийских берегов. - Берберийский берег - обозначение, принятое для африканского побережья.

Близ Геркулесова пролива... - Имеется в виду Гибралтарский пролив.

Для нашей гордости преграда // Кавказ, которым задержался // Могучий Нил твоих побед... - В поэтической лексике того времени Кавказ - частый символ высочайшей преграды; Нил - величайшей реки в мире.

Магистры ордена - чье имя // Христос и Авис, - эти братья... - Ависский орден - португальский духовно-рыцарский орден, был основан в 1162 г. кастильскими рыцарями ордена Калатравы. Получил название по городу Авису, в 1162 г. сыграл значительную роль в истории Реконкисты (в 1789 г. перестал существовать). Орден Христа - португальский духовно-рыцарский орден, основанный в 1319 г. королем Дионисием I.

Узнай, что я родился в Хельве... - Хельвы - одна из транскрипций названия острова Джерба (залив Габес в Средиземном море), вблизи которого в начале XVI столетия происходили жестокие сражения испанских войск с турками и маврами.

Разговор между Мулеем и дон Фернандо представляет собой переделку стихотворения знаменитого поэта Гонгоры, которое, в свою очередь, было написано под влиянием народной песни. Поэты тех времен, также как и живописцы, не стесняясь, подражали друг другу, заимствовали друг у друга, желая достигнуть идеальных образцов в искусстве. Приведем стихотворение Гонгоры:

ИСПАНЕЦ ИЗ ОРАНА

Давай-ка притворюся мертвым... - Совершенно таким же образом поступает у Шекспира Фальстаф в I части Генриха IV (V; 4) (К. Б.).

А заодно, не будь я глуп, // Вменю себе, что это время II Я не жил, будучи как труп. - В оригинале у Кальдерона эти строки даны по-португальски. В силу языковой близости они понятны испанскому читателю. В переводе сохранить эту особенность практически невозможно.

...свет огней // Четвертой сферы. - Четвертой сферой является Солнце, занимающее в планетной системе Птолемея четвертое место (К. Б.).

Давай-ка бросим трупы в море, // Во избежание чумы. - И после завоевания Сеуты бросали трупы в море. Страх перед чумой не был безосновательным: позднее она полтора года свирепствовала в Фесе. В Португалии она также неоднократно вспыхивала в XV в., короли Дуарте и Альфонсо V были ее жертвами (К. Б.).

Кто умирает, тот теряет // Свою физическую цельность. - Жизнеописание Иова см. в Книге Иова Ветхого Завета. В монологе можно усмотреть известное соответствие Евангелию (Матв., 16, 25): "кто потерял душу свою ради Меня, тот обретает ее".

В умах у знати лузитанской. - Лузитания - латинское название Португалии.

Дельфин, властитель рыб... // ...Не раз, во время сильной бури, II Спасал на сушу погибавших... - Дельфин, как царь рыб, был в свите Нептуна (Гомер, Одиссея, V; 421). О сострадательных наклонностях дельфина Геродот рассказывает следующее (I, 23; 24): "Когда певец Арион, мефимнеянин, с большими богатствами собрался отплыть в Коринф, нанятые им коринфяне в открытом море решили бросить его в воду и завладеть его имуществом. Арион попросил, чтобы ему позволили, стоя на корме, в полном наряде, спеть песню перед смертью. Ему позволили. Он взял кифару, спел песню и бросился в море. Перевозчики отправились в Коринф, а дельфин взял Ариона к себе на спину и вынес его на Тенар. Впоследствии Арион пожертвовал тенарскому святилищу медное изображение человека, сидящего на дельфине. - По понятиям древних, дельфины выносили на сушу и других людей, как живых, так и мертвых" (Aelian, "De natura anirnalium", VI, 15, VIII, 3; XII, 6) (К. Б.).

...орел, // Которому воздушный ветер // На голове взбивает перья... - Ветер таким образом делает его голову как бы венценосной. О милосердии орла рассказывает Элиан (XVII, 37): "Один жнец, пойдя к источнику за водой для своих товарищей, убил змею, от которой орел, обвитый ею как кольцом, никак не мог освободиться. Вернувшись затем к своим товарищам, он дал им воды, и они напились. Когда же он сам поднес сосуд с водой к губам, орел, летавший поблизости, опрокинул сосуд и разлил воду. Жнец, негодуя на неблагодарность, начал бранить его, но, когда он обернулся, товарищи его были уже объяты смертными муками, и он увидел тогда, что змея отравила источник, а орел спас ему жизнь" (К. Б.).

И может быть я стою больше. - В этой фразе двойной смысл, так как, в исполнение предсказания старухи, пленная Феникс будет выдана в обмен на труп Дон Фернандо, и явится таким образом "ценою мертвеца" (К. Б.).

Точная дата написания неизвестна. Примерная датировка - 1628-1630 гг. Впервые напечатана в "Четвертой части комедий различных авторов" в 1647 г.

В основе замысла Кальдерона лежит реальная история, относящаяся, по всей видимости, к концу XVI в.

Подробно об этой драме см. в статье Н. И. Балашова, наст, изд., кн. 1; история ее перевода Бальмонтом изложена в статье Д. Г. Макогоненко, кн. 2 наст. изд.

Согласно современным правилам написания, в этом издании печатается Луис вместо Люис в машинописи Д. К. Бальмонта.

Коррехидор - в этом случае чиновник правосудия, имеющий большие полномочия.

Альгвасилы - судейские приставы, частично выполнявшие функции полиции.

...как приняв участье // В войне, уплывши к островам // На север, меж соленой пены. - Речь идет о замышлявшемся в то время походе Непобедимой Армады против Англии.

...и Дух // Нам покровитель был и друг, // Мы в войско поступили оба. // Он главный капитан в войне... - Имеется в виду герцог Медина Сидония, испанский политический деятель конца XVI в. - начала XVII в. он возглавил неудачную экспедицию Непобедимой Армады против Англии (1588 г.).

И знамя он доверил мне. - Знаменосец - один из младших офицерских чинов в испанской армии XVII в.

И в каждом звуке василиск. - Современные Кальдерону испанские словари так объясняли, что такое василиск: "Змея, о которой говорил еще Плиний (книга VII, глава XXI). Обитает в африканских пустынях: на голове у нее гребень в форме короны, а на туловище белые пятна ... свистом приводит в трепет... взглядом убивает. Василиск получил название "королевского" как из-за короны на голове, так и из-за смертоносной силы своего яда, сильнейшего среди змеиных ядов".

Точная дата написания драмы неизвестна. Примерная датировка 1630-1632 гг. Впервые напечатана в 1634 г.

Подробно об антиконтрреформационном характере драмы см. в статье Н. И. Балашова, наст, изд., кн. 1.

Уж эти мне твои рассказы, // Не пожелаю я врагу. - В оригинале: "Que nunca valen dos cuartos tus cuentos". Куарто ("четвертушка") - самая мелкая медная монета в Испании. Ср. русскую пословицу: Гроша ломаного не стоит.

К губам ручонки прижимая, // Из них, образовавши Крест. - Испанцы изображают крест, положив большой палец поперек указательного.

Тот день был праздником Креста. - Праздник Креста отмечается в католических странах 3 мая.

Но благородному по крови // Не нужно ясно убеждаться, // Достаточно воображать. - Основной пункт испанской ревности, столь отличной от английской, как она выражена у Шекспира. Кальдерон подробно развил этот взгляд в четырех драмах: "Врач своей чести", "За тайное оскорбление тайная месть", "Художник своего бесчестья" и "Величайшее чудовище ревность" (К. Б.).

Чтобы, не знать, что цвет гвоздики... - Во времена Кальдерона гвоздика была таким же модным цветком, как в наши дни орхидея. Она и до сих пор осталась любимым цветком испанок, в чем легко убедится, проходя по улицам Севильи или слушая народные песни. Привожу три песни из превосходного собрания Франсиско Родригеса Марина:

Личность была не обеспечена в правосудии при господствовавших в старой Испании порядках. Личный самосуд был явлением распространенным, и разбойничество являлось нередко неизбежностью для тех, кто и не имел к этому особого расположения. Эта бытовая черта превосходно выражена Аларконом в драме "Сеговийский ткач" и Кальдероном в драме "Луис Перес Галисиец" (по К. Б.).

Святой Себастиан, привязанный к дереву и пронзенный стрелами, - один из самых распространенных сюжетов, тысячу раз повторявшийся в итальянской и испанской живописи (К. Б.).

Что Перальвильо - здесь как раз. - Перальвильо - местечко близ Сиудад-Родриго, где "Святое Братство" инквизиции вешало преступников, захваченных на месте преступления (по К. Б.).

Или святоша - умоляя,// Чтобы на церковь дали ей... - По-испански santera - это женщина, собирающая для святого какой-нибудь пустыни. Она ходит по окрестностям, неся образ святого, который подносит для поклонения и просит на содержание пустыни подношение.

Я страх? - отличительная черта испанского характера - безрассудная смелость. Ср. в драме Тирсо де Молины "Севильский озорник, или Каменный гость", Дон Хуан восклицает "Yo temor?" (acto III, esc. 21) (К. Б.).

Давай разбойничать... - В оригинале вместо bandeieros (разбойники) Хиль говорит bunderos - продавцы оладий.

Когда мы мстим за честь, отмщенье // Тогда лишь верно... // Коль оскорбитель будет знать, // Кем он караем. - Любопытно сопоставить с этим слова Эдгара По: "Оскорбление не отомщено, если мститель не дает знать, что это он мстит тому, кто нанес оскорбление" ("Бочка Амонтильядо"). Рассказ Юлии на следующих трех страницах может показаться непредуведомленному читателю нагромождением вопиющих неправдоподобностей. См., однако, в кн. Д. К. Петрова (с. 90): "В иезуитской переписке читаем мы об одной весьма мужественной девушке, которая с отцом и с матерью храбро защищалась от разбойников, напавших на их дом. Другая женщина отправилась однажды из каталонского местечка Сальсас в Перпиньян. По дороге на нее напал какой-то солдат, ехавший верхом на лошади. Защищаясь, она выхватила у него кинжал и нанесла ему смертельную рану. Потом она сняла с него оружие, надела на себя и в таком виде приехала в Перпиньян" (Memmorial Historico Espanul. Т. XVI. P. 268; Т. XV. P. 293) (по К. Б.).

Один я больше убиваю, // Чем летний зной и лекарь вместе. - Знойный воздух испанского лета способствует повальным заболеваниям. Что касается испанских врачей, они всегда своим невежеством давали повод испанским поэтам к остроумным выходкам. Наиболее метки насмешки всегда остроумного и наблюдательного Тирсо де Молины, например, в его знаменитой комедии "Дон Хиль Зеленые штаны", где врач лечит целую улицу с помощью четырех афоризмов, двух текстов и трех силлогизмов (I, 2) (по К. Б.), 1 По понятиям Кальдерона, голос крови не может не говорить, в особенности когда речь идет об отце и сыне. На эту тему у него есть сцены в разных драмах, например: "В этой жизни все - истина и все ложь", "Жизнь есть сон" (по К. Б.).

Пьеса не имеет точной датировки. Примерное время написания - 1633 г. Впервые напечатана в 1677 г. в "Пятой части комедий Кальдерона" (Барселона) под названием "Тусан из Альпухарры".

События, описываемые в драме, относятся к восстанию морисков и его подавлению войсками под руководством дона Хуана Австрийского в 1570 г.

При написании пьесы Кальдерон, возможно, пользовался многочисленными хрониками и историческими сочинениями, относящимися к истории восстаний испанских мавров.

Бальмонт напечатал драму в 1902 г., во II выпуске Сочинений Кальдерона, сопроводив ее статьей и комментариями.

Подробно о сходстве и различии пьес Кальдерона, в центре которых стоят героические личности испанцев, португальцев, христиан, магометан или людей, для характеристики которых вероисповедание не имеет решающего значения, см. в статье Н. И. Балашова, наст. изд.

В Дополнения включена статья Бальмонта о драме "Любовь после смерти".

Мориски - так называлось арабское население Испании, которое, во всяком случае формально, приняло христианство.

Алькускус (al-cuzcuz) - национальное блюдо у мавританских племен. Как имя шута (грасьосо) довольно часто встречается в пьесах Кальдерона.

Король в указе // Собранья наши запретил. - Все мусульманские религиозные праздники были строжайше запрещены королевским указом Филипа II от 17 сентября 1566 г.

Альпухарра - труднодоступная горная цепь в Гранадском королевстве. Как классический центр арабского владычества Альпухарра стала символом Арабской Испании.

В Виварамбе... - Когда-то предместье Гранады. Ныне - площадь того же названия в самом городе.

Скажи, Гарсес, а как пришел ты из Лепанто? - Анахронизм. Сражение при Лепанто (7 октября 1570 г.) произошло уже после подавления восстания морисков. См. в статье Н. И. Балашова, наст, изд., кн. 1.

Под мановением властительной руки, //Служа рожденному орлом непобедимым. - Имеется в виду дон Хуан Австрийский (1547-1578), побочный сын императора Карла V, прославившийся как полководец в многочисленных войнах, которые вела тогда Испания. В частности, он командовал соединенными испанскими и разными итальянскими войсками в морской битве при Лепанто. В испанской литературе XVI - начала XVII в. он окружен ореолом героя и великого полководца.

Итак, внимай повествованью, // ...Для них плоды рождают скалы. - Очень показательный для драмы отрывок. Подсчитано, что в 29 отрывках пьесы (207 стихов) - почти 7% всего текста - речь идет о нравах и обычаях морисков, а в 34 случаях (примерно 192 стиха) - описывается природа Альпухарры.

Не буду я на суше счастлив // С галерами, как был на море. - Дон Хуан имеет в виду морскую битву при Лепанто. Словесная игра построена на сближении слов "галера" - военный корабль и "Галера" - крепость морисков.

Я донья Тусани и здесь // Была мориской поневоле, // В душе оставшись католичкой. - Подобная тема была ранее развита в романе Сервантеса "Дон Кихот" (история любви Анны Фелис и дона Грегорио). Интересно, что при написании драмы Кальдерон следовал указаниям Лопе де Веги в его "Новом искусстве сочинять драмы". События I хорнады происходят в течение одного дня, но между I и II хорнадами проходит два года. На этот счет у Лопе де Веги есть прямое указание: "...Действие происходит в возможно краткий срок, но когда поэт описывает историю, в которой должно пройти несколько лет, они должны быть помещены между двумя актами".

Действие во II хорнаде также укладывается в один день. По этому поводу есть указание Лопе: "...Каждое действие происходит в данный период времени". Развитие действия в дальнейшем идет также в соответствии с его указанием: "В первом акте происходит завязка действия, во втором разворачиваются события таким образом, что до середины третьего едва ли кто-то смог бы определить дальнейшее развитие".

Обратим также внимание еще на одно замечание: "Трагическое и комическое смешиваются". - Это положение блестяще подтверждается органичным введением образа Алькускуса в драму.

Драма написана в 1643 г. В основе ее лежит известная средневековая легенда о св. Патрике (ок. 389 - ок. 461), распространителе христианства в Ирландии.

Одна из самых фантастических и связанных со средневековым субстратом драм Кальдерона. Объяснение католической неортодоксальности этой драмы см. в статье Н. И. Балашова, наст. изд.. кн 1: сценическая история драмы в России - в статье Д. Г. Макогоненко, наст. изд., кн. 2.

Бальмонт употребляет не принятое по-русски ударение Патрик (соответствующее латинскому и испанскому произношению). Чтобы передать это ударение, Бальмонт в первом русском издании 1900 г. писал имя через два "к": Патрикк.

Что породил семиголовый зверь... - Образцы, заимствованные из Апокалипсиса, гл. 13 и др.

...горный остров. - Имеется в виду Ирландия.

...второй Иосиф... - по Библии, Иосиф был известен как толкователь снов. См. Бытие, гл. 40.

Перпиньян - город в Пиренеях, ныне на территории Франции.

Меж Францией и Англией тогда // Была война... - Драма полна анахронизмов. Во времена св. Патрика не бьпо собственно ни Франции, ни Англии.

Тебе дадут там буллы Селестина. — Селестин I — папа с 422 г. по 432 г. Остальные имена относятся к церковным деятелям того времени.

Кто в мире мог // Избегнуть переменчивости рока? - Тема изменчивости судьбы характерна для Ренессанса и еще более для барочной литературы.

Дерзающий прийти во имя Папы. - В церковной истории считается, что Патрик был уполномочен папой ввести христианство в Ирландии,

...О, небо, только этого хочу! - Об образе христианина злодея у Кальдерона см. в статье Н. И. Балашова, наст. изд., кн. 1.

Что я святой Антоний... - Видения и искушения одного из основателей монашества св. Антония были со средних веков постоянной темой в литературе и искусстве.

...кто ты? // Застывший труп... - В испанской драме распространенный мотив явления грешнику вместо женщины ее праха или скелета. Здесь Людовико является как предупреждение его собственный труп.

Свидетельствует ясно Дионисий... - Приведение Кальдероном имен тринадцати богословов и церковных авторитетов разных эпох - лучшее свидетельство теологической шаткости всей конструкции драмы, нуждавшейся, даже по мнению автора, в такой экстраординарной поддержке.

Знаменитая драма Кальдерона, наиболее сложная в философско-художественном отношении. Дата написания остается спорной (1632-1635 гг.?). Поставлена на сцене в 1635 г. и опубликована в Мадриде: "Parte primera de Comedias de Don Pedro Calderon de la Barca".

Сюжет драмы восходит к легенде о Варлааме и Иосафате, христианской адаптации жития Будды.

Однако у драмы есть и другие источники. Это "русская тема", события гражданской войны на Руси в XVII в. См. об этом наст. изд., с. 702.

Тема "Жизнь - Сон" повторена во многих драмах Кальдерона: "Жизнь есть сон" (ауто), "Дьявол садов", "Дочь воздуха", "Цепи дьявола", "Аполлон и Климена", "Эхо и Нарцис", "В этой жизни все истина и все ложь" и др.

О постановках драмы на русской сцене см. наст, изд., с. 680-712.

Гиппогриф (греч.) - сказочное животное, полулошадь и полугрифон, в свою очередь, объединяющий черты льва и орла. Не исключена, что образ создан итальянским поэтом Боярдо (1430-1494). В этом образе сливаются два мифологических представления: в колесницу Аполлона были впряжены то кони, то грифоны.

Фаэтон - вероятно, речь идет о Фаэтоне, сыне Гелиоса и Климены, но не исключено, что подразумевается Фаэтон, один из коней Эос (Авроры) (ср. имя Rosaura = rosa + aura, лат. - розовое сияние, розовое небо). Возможно, Кальдерон в этой метафоре имеет в виду и первое и второе значение.

Грех величайший - бытие.// Тягчайшее из преступлений - // Родиться в мире (El delito mayor // del hombre es haber nasido). - Запутанный богословами вопрос, отражавшийся в испанской драме и до Кальдерона. Ср. у Лопе де Веги в драме "Варлаам и Иосафат" ту же мысль, но в вопросительной форме.

Ручей родится, извиваясь, // Блестя, как уж, среди цветов, // И чуть серебряной змеею // Мелькнет по зелени лугов. - Метафорическое отражение известной латинской поговорки: "Frigidus latet anguis in herba" ("Змея холодная скрывается в траве"). Нередко в XVI-XVII вв. встречается в произведениях многих испанских поэтов.

... аспид из металла. - Раздвоенное змеиное жало используется для метафоры двуствольного пистолета, появившегося на вооружении в конце XVI - начале XVII в. Под аспидом в метафоре подразумевается средиземноморский аспид, у которого в агрессивном состоянии раздувается шея: она напоминает рукоять пистолета, зажатую в руке. Плевок аспида считался смертельным. При выстреле пистолет издавал звук, напоминающий плевок.

И коль надменность и Смиренье, // Сии почтенные особы, II Что в тысяче Священных Действ // Пред нами исполняли роли... - Надменность и Смиренье - в действительности весьма часто встречаются среди аллегорических персонажей испанских аутос. О Кальдероновских аутос см. в кн.: Iberica, вып. II: Кальдерон и мировая культура; кратко в статье Н. И. Балашова, наст, изд., с. 782.

Когда Эвсторхио скончался... - См. роман Суареса де Мендосы "Eustorgio у Clorirene, historia moscovica". Его, вероятнее всего, и использовал Кальдерон при создании генеалогии в драме "Жизнь есть сон". Короли и принцы - дети и внуки Эвсторхио. Астольфо родился от младшей дочери Эвсторхио, Ресисунды; жена Басилио, мать Сехисмундо, носит имя Клорилены, жены Эвсторхио из романа Мендосы.

В реально-историческом плане Астольфо имеет возможный прототип - королевич Владислав (Владислав IV, 1595-1648, король Польши в 1632-1648 гг.; в ходе польского и шведского вторжения в Русское государство в начале XVII в. часть русской знати провозгласила его царем, 1610; по Поляновскому миру, 1634, отказался от претензий на русский престол); само же имя, возможно, заимствовано у известного персонажа поэм Боирдо и Ариосто (итальянское Астольфо соответствует старофранцузскому Estout, имени одного из паладинов Роландова цикла).

Мудрец Фалес. - Фалес Милетский (639-548 до н. э.) - греческий философ, физик, астроном.

Живописания Тимантов, // И изваяния Лисиппов... - Тимант - греческий живописец (IV в. до н. э.); самая известная его картина - "Жертвоприношение Ифигении"; в XVI-XVII вв. его знали, вероятно, по Плинию и Квинтилиану.

Лисипп - знаменитый греческий скульптор второй половины IV в. до н. э., с его именем связано много легенд: при жизни он был весьма почитаем и пользовался особым расположением Александра Македонского, герма которого, созданная Лисиппом, была весьма популярна и в XVII в. Для Кальдерона важно, что Лисипп начал изучать природу и тем самым положил начало эллинистическому этапу в искусстве, основным принципом которого было изображение духовного в человеке. Оба художника жили в Сикионе. В этом городе в античности процветало искусство и он был известен свободой творчества.

...схоже - // Родиться в мир и умирать... - Мысль, часто повторяемая у Кальдерона. Образ чудовища, умертвляющего своим рождением мать, есть в ауто "Великий театр мира".

В ночном бреду и в сновиденьях// Неоднократно повторялось // Одно жестокое виденье // Несчастной матери его... - В древности сны, которые снятся беременным женщинам, считались вещими.

Лучи планеты нечестивой // Лишь могут повлиять на волю, // Ее принудить им нельзя. - С древних времен существовало представление о том, что человек может изменить свою судьбу вопреки року, при помощи свободы воли. В драмах Кальдерона "либерум арбитриум", "свобода воли", становится универсальным понятием, обозначающим в этике - свободу выбора, честь, достоинство и т. д.; в гносеологии - способность человека постигать свою зависимость от необходимости природы.

Как нам Сенека рек испанский... - Сенека (ок. 4 г. до н. э. - 65 г.) - латинский философ и писатель, родился в испанской провинции Римской Империи. Он был широко известен в испанской литературе XVXVII вв. и оказывал большое влияние на нее. Кальдерон сравнивает Басилио с Сенекой в значении "мудреца, познавшего мирскую суету и занявшегося исследованием провидения и свободы воли". Возможно также соотнесение с Хуаном II Кастильским (14061454), которого называли "испанским Сенекой" за то, что он пропагандировал идеи Сенеки в Испании.

Кларин разбудит, он поет,// И, как рожок, он весть дает. - Цитируется романс Гонгоры "Contando esta'ban sus rayos".

...так в женщине, он, значит, // Нам небо малое явил. - Это сравнение, дословно повторяемое в других пьесах Кальдерона: "Великий театр мира", "В этой жизни все истина и все ложь". В пародийном плане основывается на словах Пифагора (ок. 580-500 до н. э.) о том, что "человек - это малый мир". Буквально у Кальдерона: "Если мужчина это малый мир, то женщина малое небо".

Астрея (греч.) - богиня справедливости, дочь Юпитера и Фемиды. У Кальдерона - "дворцовое" имя Росауры. В этом псевдониме заключено соотнесение главной героини с идеей высшего блага и справедливости.

Они, как Феникс, восстают... - Феникс - легендарная птица, священная в Древнем Египте. Символ вечной жизни. Согласно легенде, птица Феникс сгорала и вновь рождалась из пепла.

Или карманного Икара //С балкона в воду сошвырнул? - Намек на греческий миф об Икаре, который упал в море, когда неосторожно поднялся слишком близко к солнцу и растопил воск, скреплявший его крылья.

...добро живет вовеки,// Хоть ты его во сне свершил. - Те же стихи есть в ауто Кальдерона "Великий театр мира".

Коль назовут святым Молчанье, // В календаре его означив, // Я Сан-Секрето выбираю...// В свои святые навсегда. - Имеется в виду "новый стиль" - календарь, который ввел папа Григорий XIII в 1582 г. Христианские календари, по предписанию Второго Никейского собора (787 г.), кроме отсчета времени, содержали указание на церковные праздники и их даты, которые стали неясны после введения нового календаря. Вероятно, это и послужило основой для иронической реплики Кларина: если Молчание возвели в ранг святого, то я его буду почитать как СанС-екрето.

Так вступим в роль. - Этот мотив "принца-самозванца" позднее используется Кальдероном в пьесе "Сам у себя под стражей", где Бенито случайно был принят за принца Федерико.

А между тем народ, узнавши, // Что у него есть Царь законный, // Не хочет, чтоб над ним владыкой // Был чужеземец. - Вполне вероятно, что этот мотив был навеян легендами об истории Дмитрия. Интересно, что в Испании многие верили в его подлинность. См. об этом в пьесе Лопе де Веги "Великий князь Московский" и в статье Н. И. Балашова, наст. изд., с. 768.

Так рядом с Солнцем буду я Беллоной... - Беллона в римской мифологии богиня войны, ее функции отождествлялись с Марсом.

С Палладой в состязание вступлю я. - Греческая богиня мудрости Афина Паллада, в римской мифологии - Минерва, часто интерпретировалась как богиня военного ума, стратегии. Под Палладой в этом случае Эстрелья подразумевает свою соперницу Росауру.

Чтобы в безумии поверить, // Что в изменениях различных // Данае, Леде и Европе // Предстал он золотым дождем, // Быком и лебедем. - Имеется в виду Зевс и три связанных с ним мифа (о Данае, к которой он явился под видом золотого дождя, о Леде, принявшей Зевса как лебедя, о Европе, похищенной Зевсом, представшим ей в облике быка).

Ее тиран, был столь Энеем // Своей, покинутой им, Трои, // Что ей оставил даже шпагу. - Сравнение основывается на легенде (Вергилий, Энеида, кн. 2), по которой после того, как греки захватили Трою, Эней с уцелевшими троянцами покинул город, бросив там свои доспехи. Кальдерон строит образ на сближении с деталями этой легенды.

В своем душевном Вавилоне // Я изъяснялась немотой. - Метафорическая игра библейским образом вавилонского столпотворения смятением (смешением языков) среди строителей башни и города Вавилона.

Да, я узнал, людское счастье // Проходит все, как быстрый сон. - Перифраз речения "Sic transit gloria mundi" ("так проходит слава мира") из популярного в Европе "De Imitatio Christi", 1441 (русское издание "О подражании Христу" в переводе M. M. Сперанского, 1819), приписываемого немецкому мистику Фоме Кемпийскому (1379-1471). С XVI в. фраза произносилась при возведении пап на престол.

Драма написана около 1633-1635 гг. Впервые поставлена 26 августа 1635 г. в Королевском дворце театром Хуана Мартинеса де лос Риос. Напечатана в 1637 г. во "Второй части комедий Кальдерона". Сюжет драмы восходит к легендам, окружавшим образ кастильского короля дона Педро Жестокого (1350-1369), убитого своим единокровным братом доном Энрике. Некоторые ученые предполагают знакомство Кальдерона с одноименной пьесой Лопе де Веги, изданной в 1633 г. в Барселоне. В драмах Лопе де Веги и Кальдерона действительно есть ряд совпадений (название, сюжет и т. д.).

Перевод Бальмонта был издан в 1912 г.

Подробную характеристику "драм чести" в сравнении с комедиями Кальдерона см. в статье Н. И. Балашова, наст. изд., с. 804.

Имена дона Гутиэре и дона Диэго в соответствии с современной нормой пишутся не через "э", а через "е".

...если могут слышать стены. - Кальдерон намекает на придворные нравы и на название известной комедии Хуана Руиса де Аларкона "И стены имеют уши" (1622).

Эней своих же ощущений. - Эней здесь - образ, навеянный троянским героем Энеем (сын Анхиса и Афродиты), который вынес на своих плечах престарелого отца из горящей Трои (см. "Энеида" Вергилия).

И чтоб в одно и то же время // Твою отпраздновали свадьбу // И погребение мое. - Характерный для барокко образ, построенный на сближении жизни и смерти.

Низка, чтоб быть твоей супругой, // Настолько ж, как горда я слишком, // Чтоб быть возлюбленной твоей. - Эти строки были использованы Виктором Гюго в менее изысканной форме в драме "Эрнани" (1830). Донья Соль: "Trop pour concubine, et trop peu pour l'epouse" (II).

Король: Чем ты смущен? // Солдат: Как чем? Тебя увидел! - Здесь Кальдерон использует легенду, по которой один взгляд короля Педро Жестокого нагонял страх на собеседника.

Кто школу высшую влюбленности проходит, // Тот узнает любовь по разным степеням. - Современникам был ясен намек на ренессансные "Академии любви", где понятие любви делилось по многостепенной шкале (но надо отметить, что в оригинале Кальдерон ренессансные академии называет университетами).

Что, правда, было б лучше мне // Не сохранять ее с таким позором явным //, а потерять тайком и в тишине. - Почти точно передается народная пословица: "Mas vale ser cornudo que no sepa ninguno, que sin serlo pensarlo todo el mundo".

Мне оправданье - Актеон. - Имеется в виду миф о том, как юный охотник Актеон глядел на купающуюся Артемиду (Диану). Разгневанная "богиня натравила на беспечного юношу собак, которые растерзали его.

Песни Теодоры не было в прижизненном тексте драмы, возможно, она является более поздней вставкой.

Король: Я расписал им светлой кровью... // Дон Диего: Что? // Король: Их ремесленный диплом. - В буквальном переводе следует понимать это место так: "Их же кровью я засвидетельствовал ее чистоту" (или: "их кровью я подписал свидетельство о ее чистоте"). Испанское "certamen", т. е. свидетельство о чистоте крови (или, точнее, "чистоте рода"), которое было необходимо для занятия высоких должностей при королевском дворе, а также при вступлении в рыцарские ордена Калатравы и Сант-Яго. Известно, что самому Кальдерону с трудом удалось получить такой документ от папы Урбана VIII, относительно благожелательно относившегося к крупным художникам своего времени, когда он хотел стать членом ордена Сант-Яго.

И Аристотель справедлив. - Имеется в виду "Поэтика" Аристотеля.

Дон Педро, чье чело осветит // Индийский полюс в должный час, // С тобой одним я быть хотел бы. - Немецкий издатель Кальдерона Вольфганг фон Вурцбах отмечал на S. 75, в своем издании Кальдерона ("Kalderons Werke", Bd. 6, S. 75), что в метафористическом словоупотреблении Кальдерона это означает: "корона Америки ("обеих Индий") увенчает чело наследников короля дона Педро".

Чье имя - Порция, Томирис, // Лукреция... - Перечисление имен легендарных женщин, которые считались образцами преданности долгу и семейной чести.

Я буду птицей, что с камнем // Изображается во рту. - Пародия на рассказ Плиния об аистах, которые, чтобы не уснуть и тем самым не стать легкой добычей для хищников, держат под лапой камень. Образ этот можно понимать как желание не проговориться.

"...Не можешь ли, - так модница шепнула, - // Мне ипохондрии немножко принести?" - Насмешка над модной в то время болезнью ипохондрии. Эти строки прекрасно иллюстрируют желание Кальдерона в каждом удобном случае ввести в текст своих пьес (даже если время их действия относится к далекому прошлому) черты современной ему жизни.

...в Консуэгру. - Консуэгра - маленькое селение в окрестностях Толедо, пользовавшееся в фольклоре мрачной славой. Именно там, как гласит легенда, на горе Кальденке граф Юлиан задумал предательство, которое привело к вторжению мавров в Испанию в VIII в. Эти обстоятельства, вероятно, и могут служить объяснением, почему Кальдерон остановился на выборе именно этого селения, введя его в песню, предупреждающую о смерти дона Педро от руки братьев.

...там Инфант, // Маэстре... - В оригинале "магист-ринфант" - подразумевается брат короля Педро дон Фадрике (умерший в 1358 г.).

Драма датируется 1637 г. и принадлежит к числу наиболее известных произведений Кальдерона. Она основана на легенде, во многом схожей с немецким преданием о докторе Иоганне Фаусте. Драма заинтересовала Гете, ее переводил Шелли, драму читал К. Маркс.

Интерпретация драмы и мотивы, по которым ее заглавие следовало бы переводить "Необычайный маг" (Киприан печется не о суетных интересах, как свойственно магам, а о познании истины), дана в статье Н. И. Балашова (наст, изд., с. 811).

Об истории открытия перевода Бальмонта, печатающегося впервые, см. в статье Д. Г. Макогоненко (наст, изд., с. 708).

Действие драмы происходит в III в. Место определено без особой скрупулезности (не свойственной испанской драме XVII в.). Киприана, о котором идет речь, легенда связывала с Антиохией Писидийской, а в драме скорее говорится о более крупном городе Антиохии, столице тогдашней римской провинции Сирия.

Лес вблизи Антиохии. - Местом действия драмы является Антиохия на Оронте - столица провинции Сирия в Римской империи (ныне - Анталья), объясняется это, прежде всего, географическим положением: близостью гор и моря. Антиохия на Оронте была известна как один из крупнейших христианских центров. Но основой сюжета послужило предание о мученической смерти Киприано, епископа другой Антиохии - Писидийской, расположенной во Фригии, но при этом обстоятельства добровольного мученичества главного героя удивительно похожи на обстоятельства, при которых погиб епископ Карфагена Фасций Киприан в 258 г. (Всего в древности насчитывалось около 10 Антиохии.)

С тех пор, как в Плинии прочел я // То место, где в словах он странных // Дает определенье Бога. - Киприан читает книгу Гая Плиния Старшего (23-79) "Естественная история". Здесь ставится главная проблема драмы: не могущая быть согласованной с богословием тема возможности самостоятельного, без откровения свыше, познания бога.

Допустим - это мненье верно, // В противном буду убеждать. - Дьявол предлагает Киприану философский спор, который был принят в средневековых университетах, так называемый quodlibet ("на выбор"), обсуждался любой вопрос в связи с любым предметом (de quodlibet ad voluntatem cujuslibet). Вопросы задавались магистру и иногда бывали так неожиданны, что ставили отвечающего в затруднительное положение. Disputatio quodlibet имело строгую форму, отвечающий независимо от своих убеждений должен был занять противоположную позицию.

Я помню четко это место - // "Бог высшая есть доброта //, Он сущность, также как основа, // Весь зрение, и весь он руки". - Свободный пересказ из Плиния ("Historia Naturalis". 1. II, с. VII) "Полагаю, что доискиваться образа и вида бога есть свойство человеческой глупости. Каким бы ни был бог, если он только иной (чем солнце), в любой своей части он весь - чувство, весь - зрение, весь - слух, весь - душа, весь - дух, он собственная самость". В этом чрезвычайно важном для Кальдерона вопросе (проблемы соотношения предопределения и свободы воли, свободы и необходимости) нашли отражение теологические споры начала XVII в. (См. подробнее примечания А. С. Науменко к книге "Calderon de la Barca. Tres dramas у una comedia". Moscu, 1981).

Где Бог такой, не знаю я, // Как тот, о коем мыслит Плиний. - В споре между дьяволом и Киприаном поднимается актуальный для теологии XIV-XVII вв. вопрос о возможности или невозможности дать рассудочное определение понятию "бог".

В тех, столь сомнительных, ответах // Что нам дают их изваянья. - В период распада язычества в Римской империи жрецы для поддержания веры в народе прибегали к различным приемам: в полую статую божества помещали человека, который вещал "волю богов". Мистификации были распространены в разные периоды существования христианской церкви.

...есть гении... - В античной мифологии гении - то же, что и демоны. Они занимали промежуточное положение между небом (богами) и землей (людьми); когда-то им приписывались только добрые свойства - они сообщали божественные знания людям. Здесь Киприан рассуждает как языческий философ-скептик. Он думает, что если природа гениев (дьяволов) двойственна, то двойствен и сам Бог, так как они сообщают его волю, а следовательно, он (Бог) не может быть истиной, так как она должна быть неделима.

Условий поединка... - Основными обстоятельствами и условиями поединка между Лелио и Флором были: 1) подозрение в ущемлении чести; 2) бесчестие не должно быть доказано свидетелями; 3) оба участника дуэли должны быть в равном качестве (равного сословия, одинаковое оружие; позиция во время поединка и т. д.); 4) причина должна быть только личного характера; 5) власти не должны знать о поединке.

Да, Ливии неблагодарны... - Значимое имя от лат. levis - легкий, легкомысленный. В римской истории известны две Ливии: 1) Ливия Друсилла (род. ок. 56 г. до н. э., с 38 г. вторая жена Августа, мать будущего императора Тиберия; умерла в 29 г.). 2) Ливия Юлия, внучка предыдущей, дочь Друза, сестра Германика; в 23 г. совместно с Сеяном отравила своего второго мужа - Друза, сына Тиберия; умерла в 31 г. Назидательные и полные авантюр биографии обеих Ливии были хорошо известны. И их имена стали нарицательными - они были метафорой коварства, неблагодарности, легкомыслия. "Женская типичность" этого имени привлекла внимание Кальдерона и он использовал его в 17 драмах.

Лисандром я зовусь... - Прототип этого действующего лица есть в исходных латинских текстах: это диакон Прогелий, который обращает Юстину, а затем и ее родителей в христианство.

Тот город - каменная гидра, // Имеющая семь голов. - Речь идет о Риме, стоящем на семи холмах; семь голов было у мифической Лернейской гидры, которую победил Геракл.

Разумный Александр, наш папа... - Вероятно, имеется в виду Александр - епископ Иерусалимский, погибший в 250 г. мученической смертью во время гонений при императоре Деции; имя это упоминается Кальдероном как указание на время действия. Папами назывались епископы, возглавлявшие христианские общины с середины II в.

...я теперь Юстину // Ославлю, ... - Для того, чтобы опорочить честь девушки или дамы, считалось достаточным появление (замеченное свидетелями!) незнакомого мужчины вблизи балкона или под окном ее дома.

Следя, как аргус, за судами, ... Мифологическая метафора: видящий все корабли на море. Аргус в древнегреческой мифологии, титан - тысячеглазый страж Ио, аллегория "всевидящего" звездного неба.

Тот грубый лес. Немврод скалистый, // Что спутаннее Вавилона. - Библейская метафора: символ силы и противления. Нимрод, внук Ноя: "сей начал быть силен на земле. Он был сильный зверолов пред Господом; потому и говорится: сильный зверолов, как Нимрод, пред Господом. Царство его вначале составляли: Вавилон, Эрех, Аккад и Халне в земле Сеннаар". (Бытие, 10; 8, 9, 10). Речь идет о "горе", над которой Дьявол будет совершать чудеса.

К правителю властитель Деций // Прислал декрет... - Речь идет о декрете императора Деция (249-251), изданном в 250 г. Именно этот декрет ознаменовал начало одного из самых длительных гонений на христиан.

Свободной воле, мыслю я, // Нет понуждений в заклинаньях. - Здесь Киприан затрагивает одну из важнейших для Кальдерона тем - тему "свободной воли". См. подробнее об этом вопросе в статье Н. И. Балашова, наст. изд., с. 813, и примеч. 12 (хорнада I) к драме "Жизнь есть сон".

В этой сцене для Дьявола главное - отведение Киприана от познания сущности бога.

И некромантия, разъята мной она // Ее узоры теневые // Раскроют предо мной пределы гробовые. - Некромантия, один из разделов магии, способ мистического познания с помощью вызывания умерших, а также - по внутренностям мертвых людей и животных. В европейской культуре известна с гомеровских времен. В эпоху Кальдерона стала символом проникновения в тайну смерти.

(Раскрывает покров и видит скелет). - Эта сцена, по мнению многих исследователей, считается заимствованной из драмы Миры де Амескуа (1574-1644) "Раб дьявола" (ок. 1612), в центре этой пьесы сделка с дьяволом по имени Анхелио (кстати, именно так и хотел назвать своего Дьявола Кальдерон). Продажа души за обладание женщиной, изучение магии в пещере; герой драмы "Раб дьявола" Хиль Сантарем, обнимает, как ему кажется, Леонору, но обнаруживает вместо нее лишь костяк.

Примерная дата написания драмы - около 1645 г. Впервые "Саламейский алькальд" был опубликован под названием "El garrote mas bien dado" в сборнике "Лучшие из лучших сборников новых комедий", Алькала, 1651 г.

В основе драмы подлинное происшествие в эстремадурском селении Саламея, описанное в "Historia de Portugal у conquista de los islas Azores", 1591, Антонио де Эрреры. Автор приводит документ, свидетельствующий о распущенности в войсках: "Под страхом смертной казни никто из солдат или командиров не смеет покушаться на честь женщин, к какому бы сословию те ни принадлежали". Приказ этот датируется 28 марта 1580 г.

Были у Кальдерона и непосредственно литературные источники: 47 новелла Мазуччо и одноименная драма Лопе де Веги.

Подробно об этой драме см. в статье Н. И. Балашова, наст, изд., с. 825. История нахождения перевода Бальмонта описана в статье Д. Г. Макогоненко, наст. изд., с. 708.

Саламея - большое селение в Бадахосе в провинции Эстремадура, на границе с Португалией.

Ребольедо - имя солдата - грасьосо, "говорящее" имя: "толстый", "пузатый", "коренастый". Имя его подруги "Чиспа" Бальмонт дает в переводе "Искра".

Едва прибудем к комиссару. - Комиссар - имеется в виду интендант, квартирмейстер.

Пойдем, как нищие монахи, // А настоятель сыт и пьян. - Намек на богатства и привольную жизнь так называемых "нищенствующих" монашеских орденов, учрежденных в XIII в. в расчете на то, что, завоевав доверие народа проповедью бедности и примером благочестивой жизни, они смогут преодолеть распространявшееся недоверие к нравам церкви. Монахи нищенствующих орденов, согласно уставу, не могли иметь личной собственности, постоянного жилья и должны были кормиться подаянием. Обет бедности фактически мало соблюдался.

Никак, из дома рехидора. - Рехидор - член городского управления.

Он так заносчив, что пышней, // Пожалуй, чем инфант Леона. — Древнее королевство Леон наряду с Астурией было первой территорией, отвоеванной у мавров во время Реконкисты. Жители Леона очень гордились этим обстоятельством. Они считали себя самыми храбрыми, достойными среди испанцев.

Как Дон Кихот, // Чьи приключения Сервантес // Нам описал красноречиво. - Уважительное отношение к Сервантесу характерно для Кальдерона. Обычный для испанской драмы XVII в. анахронизм. События, описанные в "Саламейском алькальде", происходили за четверть века до написания романа "Дон Кихот".

В сцене 4-й диалог дона Мендо и Нуньо также, вероятно, навеян беседами Дон Кихота с Санчо Пансой.

Гидальго - теперь по-русски принято писать "идальго". Идальгия - испанское дворянство, в большинстве своем мелкое и разорявшееся.

Постиг, сеньор, и предпосылки, // И заключенья: я ж с тобою. // На столь божественный твой стол // Ни предпосылок, ни посылок, // Ни заключенья для десерта // ... - Нуньо намекает на двойной смысл слова principles, означающего: 1) принципы, начало; 2) первое кушанье.

Есть Бургос, в Бургосе обитель. - Имеется в виду знаменитый в то время женский монастырь в Бургосе - Сайта Мария де лас Уэльгас.

Исполню, хоть и не придется //Мне за одним столом сидеть с ним. - Намек на испанскую пословицу: "делай, что тебе прикажет твой господин, и ты сядешь с ним за стол".

Так я ведь грамотой дворянской // Дворянской крови не куплю. - Во времена Кальдерона звание дворянина можно было покупать за деньги. В XXI главе (I т.) романа Сервантеса есть соответствующее высказывание Дон Кихота: "...Когда я воссяду на королевский престол, ты у меня сей же час получишь дворянство, и тебе не придется ни покупать, ни выслуживать его" (перевод Н. Любимова). Но Педро Креспо утверждает, что честь купить нельзя, так как это достояние, дарованное человеку богом.

Заведовать игрой в фортунку. - Фортунка - азартная игра, напоминает упрощенный вариант рулетки.

Дон Лопе: Клянусь, вы знать должны, что нужно, // Раз вы есть вы, терпеть повинность, // Которую вам указали. - В оригинале "Por ser quien sois" - формула, утверждающая незыблемость сословных принципов, в том числе чести.

Педро Креспо: Но честь имущество души... - Для Креспо честь - это высшее благо, дарованное богом, и именно поэтому равняющее всех: и дворянина и крестьянина. Некоторые теологи того времени также рассматривали сословные представления о чести как проявление "человеческой гордыни". (Напр.: Diego de Estella. Tratado de la vanidad del mundo. I, II).

Пока его цирюльник будет // Сшивать и починять прореху. - В одной из назидательных новелл Сервантес изображает наемного убийцу (bravo), ранившего противника и требующего вознаграждения, соответствующего числу швов, наложенных цирюльником на рану.

Все золото, какое только // Там в Индии соткало солнце. - Имеется в виду золото, которое добывали испанцы в своих американских колониях.

...он алькальд теперь, отец твой // Тебе найдет он правосудье. - Кальдерон, возможно, имеет здесь в виду испанскую народную пословицу, относящуюся чаще к алькайду (начальнику крепости, тюрьмы): "Quien padre tiene alcaide, seguro va a juicio" ("Имея отца алькайда, легко можно добиться правого суда").

Входит Педро Креспо с жезлом. — Жезл алькальда — черный, с набалдашником из слоновой кости.

Хотите нас клеймом отметить // И нас продать, мы рабство примем. - В оригинале: Y si quiereis desde luego // Per una S у un clavo // Hoy a los dos у vendernos, etc. - Из слов una S и un clavo - образуется "esclavo" - "раб". Эта игра слов употребляется испанцами и доказывает, что в Испании на теле рабов выжигалось клеймо - буква S и гвоздь.

О чем прошу! Прошу о чести, // Который вы меня лишили. - Смиренное начало разговора Креспо с дворянином, капитаном армии, реально. Некоторые западные ученые ищут более частные аспекты ситуации. С. Э. Левитт, посвятивший этому эпизоду статью, считает, что Кальдерон пожертвовал верностью изображения характера ради того, чтобы вызвать у зрителей симпатию к Педро Креспо и тем самым оправдать его решение казнить капитана (см.: Leauitt S. E. Pedro Crespo and the Captain in Calderon's "Alcalde de Zalamea". Hispania". (Baltimore), 1955. Vol. XXXVIII, Э 4. P. 430-431). Последнее, вероятно, верно, чего не скажешь о мнении английского ученого Данна, который готов обнаружить в этой сцене действительное стремление "обратить капитана в свою веру" (См. Dunn P. N. Honour and the Christian Background in Calderon Bulletin of Hispanic studies. Liverpool, 1960. Vol. XXVII, N 2. P. 100-102).

На это есть такой закон. - В испанском законодательстве того времени имелась статья, по которой запрещалось пытать беременных женщин.

Так вы не паж кавалерийский? - Пажи в кавалерии несли хинеты капитанов - короткую, изящную пику, знак их должности.

Открывает дверь, и предстает сидящий на стуле Капитан, вкруг шеи его удавка. - При удушении гарротой приговоренный сидел на табурете, прижатый к вертикальному столбу, и палач удавливал его с помощью завертки, прижимая к столбу. Эта завертка состояла из коротенькой палки, называемой garrote, отчего и получила свое название казнь.

Обращение к коню вполне в духе того "изящного стиля" (estilo culto), который с легкой руки поэта Луиса Гонгоры (Luis de Gongora, 1561-1627) привился довольно крепко к испанской литературе; неестественные сравнения, напыщенные уподобления и происходящая отсюда неясность составляют главный признак этого явления, имеющего свои параллели почти во всех литературах XVII в. Очень многие из драм Кальдерона, и между ними "Жизнь есть сон", несвободны от этого стилистического недостатка. См. ниже, действие III, сц. 9-я, новое описание коня Розауры, которое автор влагает в уста Кларина.

"...оставлять в гостинице" (dejar en posada) - картинное выражение, смысл которого "покидать"; Кларин этими словами, а также и след. указывает Розауре, что и он, страдая одинаково с нею, имеет такое же право жаловаться, как и она.

Название страдающего, истомленного человека "живым трупом и скелетом" у Кальдерона довольно обычно; ср. ниже, д. III, сц. 6-я, где каждый солдат назван лишь живым скелетом.

Т. е. изящное, правильное обращение известно мне только из правильного движения звезд. Красоту звезд Кальдерой прославляет и в других драмах.

Обычное выражение пессимизма, считающего за благо освобождение от зол жизни при помощи смерти. Вся эта тирада Сигизмунда может служить примером, как иногда неясен стиль Кальдерона.

В комедии "Тюремщик самого себя" (Et alcaide de si mismo) Елена, у которой убили на турнире брата, говорит Федерико, над которым также разразилась беда:

Действие I, сц. 2-я по изданию Кейли, т. 4-й, с. 373, столб. 2-ой.

Трусость и грубое остроумие составляют отличительные признаки характера Кларина; ср. ниже, в этой же сцене далее, в д. III, сц. 12-я и т. д.

Как в древней басне, по которой гиганты стали громоздить горы на горы, чтобы добраться до небес и убить Зевса.

В духовных драмах того времени (autos sacramentales) постоянно действуют аллегорические изображения гордости, смирения, идолопоклонства, сладострастия и других отвлеченных понятий. Понятно, что от искусства в их изображении зависел успех или неуспех известной драмы, на что и намекает Кларин.

Ср. выше, примеч. 7.

Первый намек, что в жизни нет резкой разницы между мечтой и действительностью.

Верность государю, забота о чести и любовь, из-за столкновения которых так часто возникает в испанских драмах трагическое положение героя, ярко отражаются в речи Клотальдо.

Рожки или трубы.

Это напыщенное приветствие Астольфа для современного читателя является совершенно безвкусным, но у Кальдерона довольно много примеров такой речи.

Т. е. мне легко показать, что ваше пышное приветствие только ложь, и вашим истинным чувствам не соответствует.

Т. е., вероятно, моя любовь даст вам власть над моей душою.

Подобные разговоры двух лиц, постоянно прерывающих друг друга, не редкость в поэзии Кальдерона.

Одним словом, Василий занимается астрологией.

Прозаическое, но чрезвычайно смелое сравнение.

Ср. след. место из Montesquieu, Lettres persanes (письмо XXXIX): Il me semble, ben Josue, qu'il у a tonjours des signes eclatants, qui preparent a la naissance des hommes extraordinaires; comme si la nature souffrait une espece de crise et que la puissance celeste ne produisit qu' avec effort.

В древности и в Средние века полагали, что рождение ехидны влекло за собой неминуемую смерть ее матери. Ср. у Пруденция, Hamartigenia, ст. 580-606, и многие места в пьесах Кальдерона.

Ср. Евангелие от Матфея, гл. 27, с. 45-52, рассказ о знамениях, бывших при смерти Иисуса Христа.

Убеждение в силе и свободе человеческого духа, сближающее Кальдерона с Софоклом; ср. знаменитый хор из Антигоны, начинающийся словами: "Много могучего в свете, но что человека могучей?"

Под этими атлантами Василий подразумевает Астольфа и Эстреллу, надежду и опору польского трона.

В подлиннике непереводимая игра слов: Ros. tus pies beso; Clar. у yo los piso. T. e. целую твои ноги, а я попираю следы их, ставлю свои ноги на след твоих.

Мы говорили в предисловии, как ревниво оберегали испанцы свою честь от малейшего оскорбления; человек оскорбленный, по их мнению, не имел права жить, пока не смывал кровью своего оскорбления.

Король - особа священная, и никоим образом не может оскорбить своего подданного.

Любовь и уважение к отцу, основываясь на голосе крови, невольно возникают в детях; на этой мысли основана драма Кальдерона "Las tres justicias en una".

Вполне ясное выражение основной мысли пьесы.

Под своим окошком Кларин подразумевает свои глаза; в эпоху Кальдерона представления давались на дворе, находившемся между несколькими домами, так что окна этих домов, выходившие на двор, представляли весьма удобное место для зрителя; Кларин говорит, что ему не надо покупать билета, чтобы смотреть из окошка.

Кларин (Clarin) по-испански значит рожок.

См. подобные сцены пробуждения в комедии "El Alcaide de si mismo" у Keil'я, т. IV, с. 380 б. и 388 а.

Испанские гранды имели право в присутствии короля надевать шляпу; этим правом придворный думает оправдать Астольфа в глазах Сигизмунда, но С. не понимает специального значения выражения "es grande", полагая, что придворный указывает просто на важный сан Астольфа, и в ответ на это замечает, что он еще важней Астольфа. В подлиннике игра слов.

Estrella по-испански значит звезда; но, по мнению Сигизмунда, Эстрелла так прелестна, что ее можно назвать солнцем.

Эти комплименты в устах грубого Сигизмунда кажутся довольно неуместными.

И, следовательно, Василий, который, не обращая внимания на лучшую, человеческую сторону существа С., держал его, как зверя, должен приготовиться к тому, что и Сигизмунд будет поступать с ним, как зверь. Таков, вероятно, смысл этого странного выражения: Yo soy un compuesto de hombre у fiera.

Ср. известное стихотворение Вальтера фон дер Фогельвейде: Wip daz muoz iemer sin der wibe hohste name, т. е. женщина - это лучшее название для женщины.

Т. е. не хочешь объяснить мне, кто ты и как из пустыни, где я видел тебя, попала сюда?

Т. е. кто застает своего жениха в нежных разговорах с другой женщиной, несчастия того достигли высшей точки и, вероятно, скоро начнут уменьшаться.

По верованиям древности и Средних веков, Феникс рождается из своего собственного пепла, следовательно, самовозрождается; поэтому и гробница его всегда содержит горячий пепел, ибо из него возникает новая жизнь.

Эти слова Кларина служат как бы прологом к глубоко трогательным сц. 18-й и 19-й. Ср. Жуковского "Слава, нас учили, дым!".

Напомним, что имя "Кларин" значит "рожок". Ред.

Этот монолог интересно сравнить с 5 I книги 1-ой части сочинения Ар. Шопенгауэра "Die Veit als Wille und Vorstellung" (по изданию Гризебаха, т. 1, с. 45-52), где приводятся соображения в пользу мысли, что весьма трудно различить жизнь ото сна; там же Шопенгауэр приводит цитаты из разных поэтов на тему: "жизнь есть сон". К ним можно прибавить след, место и Bernardin de St. Pierre, Paul et Virginie: "Pourquoi douter des songes? La vie, remplie de tant de projets passagers et vains, est eile autre chose qu'in songe?"; и еще отрывок из прелестного стихотворения Вальтера фон дер Фогельвейде:

Словом, у Кларина голова "трещит", и ему снилась всякая бессмыслица.

В подлиннике игра слов: Nicomedo и Niceno могут значить "неедящий" и "неужинающий", т. е. Кларин ничего не ест.

В подлиннике: vosotros fuisteis los que - me segismundeasteis.

"В устах восставших слово "bandidos" правильнее было бы перевести "повстанцы". - Ред.

Т. е., если все это правда, не разрушай моего счастья.

В этих словах заключается как бы программа нравственной деятельности человека: если жизнь не сон, тогда надо в ней бороться за правду и расширять ее господство на земле; а если жизнь сон, то и тогда надо творить добро, ибо, еде бы мы ни проснулись, лучше проснуться с чистой совестью.

Василий отступает от своего убеждения, что "человек сильнее звезд", выраженного им выше (действие II).

Т. е. убьешь Астольфа и восстановишь мою честь.

См. примеч. 28 на с. 565. Francisco de Rojas Zorrilla написал свою знаменитую драму "Del rey abajo, ninguno" ("Кроме короля никто") на тему, что оскорбления можно прощать только королю.

Обычный исход несчастной любви; в монастырь, напр., собираются идти донья Мария (Gustos у disgustos son no mas que imagination) и Доротея (Nina de Gomez Arias).

Вся эта скучная сцена служит ярким примером, в какие рассуждения, построенные по всем правилам логического искусства, пускаются герои и героини Кальдерона.

<Это примечание обнаруживает то восприятие барокко и классицизма, которое существовало в XIX в. - Ред.>

Потому что Розаура и есть та женщина, которую любит Сигизмунд.

Т. е. возвращая потерянную любовь Астольфа.

По преданию, Нерон любовался на пожар Рима и декламировал в это время стихи Энеиды на пожар Трои; на эту тему есть один старинный испанский романс, в котором повторяется выражение: "Y el de nada se dolia"- т. е. он не тревожился ни о чем; на это место, вероятно, и намекает Кальдерон.

Ср. подобный оборот в индейской драме "Malati und Madhava" (пер. Ludwig Fritze):

Т. е. - забросить человека с дурными наклонностями в пустыню, вместо того чтобы воспитанием постараться сгладить его недостатки, так же безрассудно, как разбудить дикого зверя и т. д., ибо в пустыне трудно человеку исправиться от своих пороков. Этими словами С. указывает Василию, что он сам вырыл себе яму.

Последняя строка сонета дона Фернандо в "Стойком принце" Кальдерона в переводе Бальмонта.

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30-ти т. М., 1954. Т. 2. С. 363.

Шеллинг Ф. Философия искусства. М., 1966. С. 438.

Брюсов В. Реализм и условность на сцене / Театр. Книги о новом театре. СПб., 1908. С. 249.

Мгебров А. А. Жизнь в театре. М., 1932. Т. 2. С. 32.

Амфитеатров А. В. Собрание сочинений. П., [б. г.] Т. 37. С. 174.

Орлов Вл. Бальмонт. Жизнь и поэзия / К. Д. Бальмонт. Л., 1969. С. 68.

См. статьи К. Чуковского: Весы. 1906. No 10; No 12; 1907. No 3.

Орлов Вл. Указ. соч. С. 69.

Пастернак Б. Заметки переводчика / Лит. Россия. 1965. No 13. С. 18.

Блок А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Л. Т. 5. С. 618.

ГБИЛ. ОР. Архив К. Д. Бальмонта. Ф. 26/732. 687

Бальмонт К. Д. Предисловие к книге "Сочинения Кальдерона". М., 1902. С. VIII.

Там же. С. VI.

Врхлицкий Я. Избранные стихи. Прага, 1928. С. XIX.

Зноско-Боровский Евг. Башенный театр / Аполлон. 1910. No 8. С. 31.

Пяст В. Встречи. М., 1929. С. 169.

Там же. С. 176.

Мейерхольд В. Э. Статьи, письма, речи, беседы. М., 1968. Ч. 1. С. 255.

Мейерхольд В. О театре. СПб., 1913. С. 124.

Блок А. Собрание сочинений. М.: Л. Т. 7. С. 135.

Кугель А. Р. Театр и искусство. 1915. No 17. С. 293.

Victor. Художественная идея постановки. Любовь к 3-м апельсинам. СПб., 1916. No 2-3. С. 136.

Там же. С. 137.

Жирмунский М. М. "Стойкий принц" на сцене Александрийского театра, Любовь к 3-м апельсинам. СПб., 1916. No 1.

Старк Эд. Старинный театр. П. 1922. С. 60.

Там же. С. 60.

Там же. С. 60.

Там же. С. 54.

Там же. С. 58-59.

Игнатов С. "Камерный театр", "Сакунтала", "Жизнь есть сон", "Любовь к 3-м апельсинам", 1914. No 6-7. С. 104.

Э. Б. Кальдерон в Камерном театре / Театральная газета. 1915. No 1. С. 4.

Соболев Ю. Кальдерон в Камерном театре / "Рампа и жизнь". 1915. No 1. С. 7.

Э. Б. Кальдерон в Камерном театре / Театральная газета. 1915. No 1. С. 4.

Коонен Алиса. Страницы из жизни / Театр. 1967. No 9. С. 112.

Коонен Алиса. Страницы из жизни / Театр. 1967. No 9. С. 112.

ГБИЛ. ОР, Архив К. Д. Бальмонта. Ф. 261.2.74.

ГБИЛ, ОР, Архив К. Д. Бальмонта. Ф-261, 7, 32.

ГБИЛ, ОР, Архив К. Д. Бальмонта, Ф-261, 2, 75.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 28. С. 300.

Valbuena-Briones A. Perspectiva Critica de las dramas de Calderon. Madrid, 1965. P. 136.

Meregalli Fr. Consideraciones sobre tres siglos de receocion del teatro Calderoniano, в кн.: Calderon, actas del Congreso internacional sobre Calderon v el teatro espanol del Siglo de Oro. Madrid, 1983. P. 119.

Valbuena-Briones A. Calderon y la Comedia Nueva, Madrid, 1977. P. 164.

Узин В. С. Кальдерон и его комедия "Дама — Невидимка" / Испанский театр XVII века. М.—Л., 1946. Т. 3. С. 11.

Моск. вестн. 1828. Ч. П. No 19/20. С. 271.

Лит. прибавл. к Рус. инвалиду. СПб. 1831. 15 апр. Ч. 2. No 30. С. 238.

Сев. пчела. СПб. 1831. 14 янв. No 10.

Отеч. зап. СПб., 1862. Т. 140, No 1. Янв. отд. 1. С. 364.

Сев. пчела. 1861. 13 янв. No 10. С. 38.

Санкт-петерб. ведомости. 1861. 11 мая. No 103. С. 592.

Дрейден С. Театр 1905-1907 годов и царская цензура // Театр. 1955. No 12. С. 107-108.

Комментарии к книге «Драмы», Педро Кальдерон де ла Барка

Всего 0 комментариев

Комментариев к этой книге пока нет, будьте первым!

РЕКОМЕНДУЕМ К ПРОЧТЕНИЮ

Популярные и начинающие авторы, крупнейшие и нишевые издательства