«Мой нежный и ласковый зверь»

Борис Воробьев

Мой нежный и ласковый зверь

Оформление художников Е. В. Ратмировой, Л. А. Кулагина

Мое детство прошло в деревне, в доме у деда с бабкой, где средоточием всего была большая русская печка. От нее, как от солнца, зависела жизнь, исходило тепло и ощущение уюта, и, наверное, поэтому моим любимым местом в нынешней городской квартире является кухня. Особенно по вечерам. Здесь все под рукой, в любой момент можно вскипятить или подогреть чайник, попить чайку, покурить, не отрываясь от книги и позабыв о всяком времени. Да и зачем о нем помнить, если ты по натуре «сова» и раньше двух никогда не ложишься?

Так было и в тот поздний октябрьский вечер. Я сидел на кухне и читал. За окном шумел ветер, барабанил по стеклам дождь. Как сейчас, помню и что читал — «Старых моряков» Жоржи Амаду. Грустная и смешная история капитана Васко Москозо де Арагана захватит хоть кого, и я глотал страницу за страницей, переживая все взлеты и падения бравого капитана, когда за окном вдруг залаяли собаки. И вслед за тем отчаянно закричала кошка — так, что я сразу понял: дело идет о жизни и смерти.

Собак в нашем доме хватало, причем разных, начиная от карликовых пинчеров и кончая громадными догами, но вряд ли какой хозяин вышел прогулять своего питомца по такой погоде. Скорее всего это были бездомные собаки, которые время от времени появлялись неизвестно откуда и производили ревизию мусорных баков. Осеннее ненастье им было только на руку — на улице никого, копайся в отбросах сколько хочешь. А тут, судя по всему, и живая добыча подвернулась.

Раздумывать было некогда, требовалось выручать кошку, и я как был — в тапочках и раздетый — кубарем скатился по лестнице — благо всего третий этаж — и выбежал на улицу.

Так и есть: в свете фонаря две собаки остервенело рвали в луже кошку, а та отбивалась изо всех сил и по-прежнему кричала не своим голосом.

Ничего такого, чем бы можно было припугнуть собак, под руками не было, но в решительную минуту у человека всегда находится какой-нибудь выход. Сорвав с ноги тапку, я замахал им и кинулся на собак. Они прыгнули в разные стороны, а кошка, волоча задние лапы, поковыляла к кустам, которые, как изгородью, окружали мусорные баки.

Все столкновение длилось буквально две-три минуты, и другой человек на моем месте посчитал бы, что задача выполнена, но я хорошо знал нравы бродячих собак, их настырность. Уйди я домой — они наверняка вернулись бы и обшарили кусты. И тогда кошке пришел бы конец. Этого я не мог допустить, кошку нужно было приютить хотя бы на ночь.

Я надел тапку на мокрую ногу и принялся шарить в кустах. Среди них было хоть глаз выколи, но кошка сама выдала себя: напуганная до полусмерти, она, услышав мою возню и расценив ее как угрозу своей безопасности, завыла — угрожающе и в то же время обреченно.

Брать голыми руками кошку, когда она готова защищаться до последнего, — дело не из приятных. Руку, конечно, не отхватит, но поцарапает будь здоров. У меня был такой случай: однажды испуганный котенок насквозь прокусил мне палец. Подставляться еще раз не хотелось, а поэтому я, недолго думая, снял с себя рубашку и накрыл ею кошку. Она забилась и зашипела, но я уже вытащил ее из укрытия.

В прихожей, развернув рубашку, я увидел печальное и жалкое зрелище: никакой кошки не было и в помине, а был двух-, от силы трехмесячный котенок — мокрый, тощий, окровавленный. Сжавшись в комок, он затравленно смотрел на меня.

— Ну не бойся, не бойся! — сказал я, поглаживая котенка.

Но он был слишком напуган, чтобы тотчас отреагировать на ласку, и, как только я убрал руку, пополз в угол под вешалку, стараясь спрятаться среди обуви. Но я достал его оттуда — надо было все-таки посмотреть, что с ним сделали собаки.

Кости у котенка, слава богу, были целы, но задние лапы оказались разодранными до мяса и сильно кровоточили. Видно, котенок пытался убежать от собак, но те догнали его и напали сзади.

Раньше, когда у меня не было опыта обращения с животными, я неоднократно делал попытки перевязывать раненых кошек и собак, и всегда получалось одно и то же: они всеми правдами и неправдами старались освободиться от повязки. По молодости лет я рассматривал такие действия как упрямство, пока не уразумел: лучший способ врачевания у животных — зализывание. Конечно, это относится только к открытым ранам, внутренние же болезни те же кошки и собаки лечат другим способом — травами. Они хорошие «знахари» и безошибочно определяют, какую траву и при какой болезни «принимать».

Так что я не стал перевязывать котенка, а лишь промокнул кровь ватой и положил его туда, куда он хотел, — под вешалку. Принес в блюдечке молока, но котенок к нему не притронулся. Точно так же он не стал есть и мясо, и я оставил его в покое и стал укладываться спать. Но перед этим пришлось выкурить сигарету и пораскинуть мозгами, как теперь быть.

Принеся котенка в дом, я тем самым определил его дальнейшую судьбу — из беспризорного он становился домашним, потому что отнести его обратно на улицу я уже не мог. Милосердие на час — это не милосердие. Лучше уж не пытаться проявлять его, чем проявлять наполовину. Я не ханжа и не моралист и действительно думаю так, как говорю, хотя решение оставить котенка у себя шло вразрез с некоторыми обстоятельствами моего бытия. Дело в том, что я уже давно работал не по своей специальности, а занимался журналистикой. Так распорядилась жизнь, и я иногда удивлялся этому неожиданному повороту, но из песни слова не выкинешь — авторучка и записная книжка стали главными орудиями моего труда. А журналисты — это стопроцентные кочевники, сегодня они дома, а завтра судьба может занести их куда угодно, так что мне, частенько находящемуся в отлучке и к тому же холостяку, надо было крепко подумать, прежде чем взять в дом какую-либо живность. Ведь я мог в любое время сняться с места, и что тогда? На два-три дня еще можно поручить котенка знакомым, а если на неделю, на две? Никто не согласится так долго заниматься с ним.

Вот об этом я и думал, сидя на кухне и поглядывая оттуда на угол под вешалкой, где затаился котенок. Но вообще-то эти раздумья уже не могли повлиять на мое решение. Котенок останется у меня, а как я буду крутиться с ним — это уж мое дело. Безвыходных положений нет, надо только проявлять изобретательность и выдумку. Тем более что кошка — это не собака, ее не обязательно прогуливать. Были бы еда и песок, и день-другой она прекрасно обойдется без хозяина…

Утром котенка под вешалкой не оказалось. Но разыскивать его не пришлось — засохшие пятна крови на полу вели в большую комнату. Там стоял стол, а под него были задвинуты стулья; на одном из них я обнаружил котенка. Глупый, он и не догадывался, что своим поступком мог вызвать гнев иного хозяина, который как о собственном здоровье печется о сохранности в квартире обоев, паркетных полов и мебели, — ведь стулья у меня были арабские, полумягкие, обитые великолепной цветной тканью. И вот всю эту восточную роскошь котенок испачкал, поскольку лапы у него кровоточили не переставая. Но как тут сердиться, если виновник, маленький и несчастный, смотрит на тебя испуганными глазами, думая, что сейчас его возьмут за шкирку и выкинут обратно на улицу. Бог с ним, со стулом, сказал я. Отчищу. А нет — так обобью другой материей. Меня в данный момент больше занимало другое — как котенок ухитрился вскарабкаться на стул, когда и ходить-то не может, ползает?

Но как бы там ни было, а место он выбрал хорошее. Он, видно, сразу определил, что прихожая она и есть прихожая, в ней покоя не будет, зато здесь, под столом, можно чувствовать себя куда как вольготно.

— Ну, жив? — спросил я, осторожно дотрагиваясь до котенка. За ночь он обсох и выглядел даже симпатично, не как вчера, когда был похож на крысенка, вот только лапы у него были в ужасном состоянии. Их требовалось промыть, иначе могло начаться нагноение, тем более что сам котенок вряд ли зализал бы раны — чувствовалось, что любое движение вызывает у него сильную боль.

У меня в аптечке были йод, марганцовка и сода, но йод отпадал сразу, потому что прижигать им по живому мог разве что садист; марганцовка тоже не внушала мне доверия, а вот сода было то, что нужно. Я сделал слабенький раствор, положил котенка к себе на колени и стал ватой протирать ему пораненные места. Он замяукал и задергался — хоть и сода, а все равно больно, щиплет.

— Терпи, казак! — сказал я и тут же, поворачивая котенка поудобнее, увидел, что он никакой не «казак», а самая обыкновенная кошечка.

Вот так раз! Ведь вчера, принеся котенка домой и разглядывая его при свете, я был абсолютно уверен, что он — котик. И вдруг такой конфуз.

Честно говоря, я был и уязвлен и раздосадован. Уязвлен тем, что, не раз имея дело как со щенками, так и с котятами, привык думать, что умею легко, с одного только взгляда, определять, кто передо мной — мальчик или девочка. Они кажутся одинаковыми лишь неопытному человеку, на самом же деле даже новорожденных щенят, да и котят тоже, можно различить по внешнему виду. Мальчики, как правило, большеголовые и чуть-чуть крупнее девочек; когда же и те, и другие подрастают, мужская и женская стать у них становится особенно заметной — мальчики угловаты и непосредственны в действиях, девочки живее и, как говорится, себе на уме.

В общем я никогда не думал, что могу обмануться в таких делах, и вот не просто обманулся, а форменным образом обмишулился. Было от чего уязвиться. Что же касается досады, то для нее имелись причины чисто житейского свойства.