«Написано для районного партийного собрания»

Когда я был ребенком, мне казалось, что есть слова, которые принадлежат только поэзии, легенде или античной истории: герой, мученик, атлет. Мне и в голову не приходило, что я могу встретить на улице господина в пиджаке, который оказался бы героем или, скажем, атлетом. Слова эти представлялись мне чрезмерными, беспредметными, некоей гиперболой. Когда я впервые увидел, что в спортивной газете атлетом называют живого человека, я испытал некоторое недоумение, как перед слишком явной безвкусицей.

И вот, позже — я хорошо это помню — слово коммунист стало мне казаться такой же неприменимой в жизни гиперболой. Я убежден, что такая наивность была свойственна не мне одному. Очень многие, сами того не замечая, думают так же. По разным причинам. Для одних термины «коммунизм», «коммунисты» так чудовищны, что им кажется столь же невозможным встретить живого коммуниста, как сатира или отцеубийцу. У других, напротив, сложилось о коммунизме такое возвышенное представление, что для них он стал чем-то вроде утопии.

К числу первых, без сомнения, относятся почти все мои родные, которые, хоть и ожидали от меня чего угодно, а все же долгие годы считали парадоксом, что я вдруг оказался членом коммунистической партии. Так рассуждал и комиссар Четырнадцатого округа в 1931 году, во времена голодных походов и демонстраций безработных перед зданием парламента; меня арестовали, когда я распространял листовки, и часа через три этот почтенный чиновник, наведя справки, вызвал меня и, сказал: «Помилуйте, сударь, вы писатель, у вас вышло двенадцать книг, а вы раздаете на улице коммунистические листовки!» Он думал, что произошла ошибка. Так и офицеры моего полка в 1939 году, когда их предупредили на мой счет, не могли прийти в себя от изумления: неужели такой «воспитанный» человек может быть коммунистом! Недоумевал и немецкий офицер, явившийся с обыском к Жан-Ришару Блоку,— он был вполне вежлив, с почтением взирал на огромную библиотеку писателя — и вдруг ему открылась ужасная правда: «Господин Блок… коммунист!.. Столько книг — и коммунист!..»

Но надо сказать, что и у людей второй категории, которые, напротив, ставят коммунизм очень высоко, логика, как правило, остается та же. Я настаиваю на этом: большинство людей, даже самых доброжелательных, судят о коммунизме и коммунистах на основании того, что они слышали раньше, то есть на основании всякой лжи, передержек или фантастических выдумок, составляющих чудовищный арсенал антикоммунистической пропаганды. И немало есть людей, которые считают себя сочувствующими коммунистической партии и в самом деле ей сочувствуют,— и, однако, их представление о ней не отличается от того, какое давала перед войной газета «Матен» и которое в наши дни присуще отнюдь не только газете «Эпок». Просто те же сведения расцениваются этими честными людьми иначе; коротко говоря, они думают, что если коммунисты и едят детей, то на это должны быть свои причины, и что в конце концов это делается для блага человечества. Нет, я не преувеличиваю. Я никого не хочу высмеивать — не то мне пришлось бы смеяться прежде всего над собой. Я помню пройденный мною путь: уверяю вас, я долго считал главными чертами коммунизма то, что не имеет к нему никакого отношения, и, защищая коммунистов от нападок, отстаивал позиции, на которых они никогда не стояли,— и это не день, не два, а долгие годы. Даже тогда, когда я уже состоял в партии.

Ибо можно быть членом партии и вполне искренне сохранять о ней самое нелепое понятие. В этом смысле я вовсе не был исключением. В партию можно вступить за несколько минут, но на то, чтобы стать настоящим коммунистом, может понадобиться очень долгое время.

Это отчасти оправдывает тех, кто из уважения к коммунистическому идеалу не считает коммунистами людей, с которыми сталкивается в жизни. Так я в детстве не мог представить себе, что существуют живые атлеты. Но атлеты существуют. И коммунисты тоже.

Разумеется, с первого взгляда коммунист ничем не отличается от других людей. Коммунистом никто не рождается, коммунистами становятся некоммунисты,— хоть это и азбучная истина, не нужно об этом забывать. Более того, можно быть настоящим коммунистом,— есть ли тому доказательство убедительней, чем отданная жизнь? — можно умереть за свою партию и все-таки до последнего часа сохранить те или иные мысли и представления, сложившиеся до вступления в ее ряды,— мысли и представления не только не типичные для коммуниста, но даже прямо противоположные коммунистическим. Коммунизм есть идеология пролетариата, не правда ли? А между тем, несомненно, есть коммунисты, и даже отличные коммунисты, которые у себя дома, в быту, остаются настоящими мелкими буржуа; и всем известно, что есть среди коммунистов католики, которые продолжают верить в бога.

Естественно, такие принесенные извне, далекие от коммунизма понятия особенно заметны у интеллигентов, чье развитие неизбежно связано с системой образования, установленной господствующим классом; писатели, ученые — каждый в своей области и профессии — ощущают влияние своих учителей, а учителя эти, как правило, не коммунисты. Но было бы ошибкой считать, что это не относится к коммунистам из рабочих.

Разумеется, коммунизм — это идеология пролетариата, но нельзя забывать, что идеология эта не существовала извечно в готовом виде. Она появилась в определенный момент истории классового общества, в определенную эпоху развития пролетариата. Она соответствует этому историческому этапу, она венчает эволюцию класса и отдельных людей, его составляющих. Естественно поэтому, что рабочие, образующие ядро коммунистической партии, приносят с собой и историю своего класса в данной стране. Таким образом, в коммунистической партии прежде всего сливаются различные тенденции, имеющиеся в рабочем классе данной страны, и если людям, носителям этих тенденций, и удается объединиться на общей платформе — «коммунизм как конечная цель»,— эти тенденции, или остатки их, все же продолжают жить в новой партии, сосуществуют в ней, более или менее согласуясь друг с другом могут повести к спорам или конфликтам, и только общими усилиями, воспитывая друг друга, члены партии в конце концов выправляют отклонения и признают свои ошибки, отбрасывая то, что не имеет ничего общего с коммунизмом. Если вдуматься, все это нетрудно понять. Но когда вдумаешься и отдашь себе отчет в том, что, скажем, французский рабочий класс, который делился на анархистов, анархосиндикалистов, просто синдикалистов, социалистов пяти или шести оттенков, реформистов, марксистов и немарксистов, что этот рабочий класс мог создать свою коммунистическую партию только путем объединения людей различных убеждений, когда поймешь, что прежние тенденции не могут не быть более или менее живучими в новой партии, тогда становится понятно, почему ошибочно судят о коммунистической партии люди, которые смотрят на нее со стороны вполне доброжелательно, но имеют о ней слишком упрощенное, схематичное, искусственное представление. Отсюда, в частности, многие противоречия в истории коммунистической партии, заставляющие честнейших людей ломать себе голову над мнимыми эволюциями, мнимыми поворотами коммунизма. Нет сомнения, что только постепенно наиболее умные, наиболее одаренные классовым чутьем и проникнутые народным духом коммунисты добиваются торжества подлинно коммунистической политики. А на первых порах в их поведение могут вкрасться, к примеру, анархосиндикалистские ошибки, и долго еще классовый враг (он куда умнее и хитрее, чем кажется) будет пользоваться этими ошибками, противопоставляя их выправленной партийной линии, чтобы вызвать смятение в умах лучших коммунистов.

Если это справедливо в отношении самой партии, то, разумеется, еще справедливее в отношении тех, кто ее окружает. Ведь многие судят о коммунизме на основании того, что говорят люди, которые считают себя коммунистами, но ничего не знают о деятельности партии и даже не читают «Юманите». Постоянно встречаешь людей, которые говорят: но ведь коммунисты думают, что… такой-то — коммунист, и он считает… В сущности, о коммунистах и их воззрениях знают страшно мало. Зачастую люди более или менее сознают свое невежество в этой области. Но вот, например, в Германии, уже занятой союзниками, в офицерском клубе один молодой лейтенант, желая доказать, будто совсем недавно мы еще не были патриотами, сказал мне: «Коммунисты голосовали за мюнхенские соглашения»,— и я не решаюсь усомниться в его искренности. Видимо, он верил этой возмутительной глупости, он просто не знал, что в октябре 1938 года против мюнхенских соглашений голосовали только депутаты-коммунисты и г-н де Кериллис. Может быть, правда нарушала его представление о коммунизме, а впрочем, едва ли он знал эту правду. По его понятиям, для коммунистов было бы вполне естественно одобрить мюнхенские соглашения, сговор с нацистами, пресмыкательство перед Гитлером… И, однако, они этого не одобрили. Совсем напротив.

Честно говоря, чем больше распространяется лжи о коммунистах, тем больше приходишь к мысли, что кому-то выгодно скрывать правду о них. И чем яростней сопротивляются определенные силы этой правде, тем верней они наводят нас на мысль, что коммунисты, которых так чернят, видимо, опасные для них противники; мы начинаем думать о коммунистах тем лучше, чем более явно нам навязывают дурное мнение о них.

И тем скорее мы начинаем видеть их в истинном свете (так, присмотревшись к спорту, обнаруживаешь, что атлеты — это не только мраморные, античные изваяния, но и обыкновенные люди из плоти и крови, которых можно видеть на наших стадионах). Даже противникам коммунистов пришлось признать, когда их к тому принудили исторические события, что слово «коммунист» живет у нас наравне со словами «герой» и «мученик». И когда Франция стала подсчитывать своих героев и мучеников, она с удивлением обнаружила, что большинство их — коммунисты.