«Человек в борьбе с туманом»

ЧЕЛОВЕК В БОРЬБЕ С ТУМАНОМ

Недавно журналист Пьер Одья, с которым я далеко не всегда и не во всем соглашаюсь, был обеспокоен положением в Европе, отданной на милость грубой силы, и воззвал к диктатуре разума. Он предложил Западу три кандидатуры на пост диктатора: Данте, Гете и Вольтера.

Не оспаривая ни этой формулировки, ни того, что она может при случае скрывать, хочу сказать, что в целом я разделяю чувства, которыми продиктовано предложение Пьера Одья. К несчастью, мы еще очень далеки от воплощения этой утопии, а три названных имени помогают измерить расстояние, отделяющее нас от диктатуры разума.

На родине Данте, во исполнение итало-германского культурного соглашения, новые издания «Божественной Комедии» проходят через цензуру, а старые изымаются из библиотек.

Именем Гете докучливо злоупотребляет пропаганда доктора Геббельса, но сам Гете, приветствовавший победу французов при Вальми как зарю новой эры, едва ли удивился бы, узнав, что сегодня соотечественники боятся ссылаться на его важнейшие философские мысли. Чтение финальной сцены его лучшего произведения — сцены смерти доктора Фауста, согласно гитлеровским понятиям о справедливости, очевидно, противопоказано подданным фашистской свастики так же, как настройка на радиоволны других государств, повинных в том, что говорят правду.

Действительно, это звучит весьма некстати сегодня.

Что же касается третьей кандидатуры на пост диктатора (я имею в виду Вольтера), интересно напомнить один, факт, о котором умолчала французская пресса: в Мадриде, очевидно, ради покоя генерала Франко, который готовится торжественно пройти по городу во главе германских и итальянских войск, власти сожгли недавно книги Вольтера вместе с книгами Руссо, Дидро и Маркса. Не знаю, возможно, за умолчание об этом маленьком мадридском костре мы должны быть благодарны соглашениям Берар-Жордана[2], но ясно одно: Франция никак не выразила своего протеста, не попыталась защитить память того, кто не без основания считается воплощением французского разума.

Не решаясь требовать немедленного установления несколько утопической диктатуры разума, я хочу, как того требует мой долг писателя и интеллигента, обратить ваше внимание на одну серьезнейшую болезнь нашего века, а именно: на унижение и осмеяние человеческого достоинства — это следствие прямого посягательства на свободу разума с тем, чтобы заставить его служить целям, которые ему органически чужды.

Конечно, не эту болезнь надо лечить в первую очередь. Она вызвана вирусом, отравляющим не только разум,— вирусом фашизма, чьи подвиги в 1939 году от рождества Христова настолько очевидны, настолько кровавы и страшны, что всеобщее проклятие должно пасть на совершившего их изверга. Но это понимает и сам изверг. Вот почему ему нужна маскировка, и он использует для этого человеческую речь.

О! Особой выдумки тут не требуется! Издавна тираны и преступники скрывали за красивыми словами возмутительнейшие поступки и называли хитрую лисицу невинным агнцем. Фашизм же вообще ничего не изобретает, он берет на вооружение старые приемы, чуть подновляя их, и апология грубой силы, которая прозвучала недавно в речи Муссолини, заявившего, что вечный мир оказался бы бедствием для человечества,— отнюдь не нова.

В «Горгии» Платона Сократ ведет спор с софистом по имени Калликл, и тот, доказывая законность применения силы, прибегает почти к таким же аргументам, как и нынешние диктаторы, которые пытаются убедить нас в том же самом, а именно, что нет никакой разницы между миром и подчинением грубой силе. Правда, у Платона Сократу удается разубедить Калликла; г-н же Рузвельт, разоблачая по телеграфу лживость гитлеровской пропаганды, убеждает всех, но не добивается покаяния виновного. Пора же наконец преступнику склонить голову перед оружием разума: на этот раз в роли Сократа выступил Димитров, и грубой силе пришлось отступить перед диалектикой истины.

Вольтер, в частности, говорил: «Письмо есть запись речи. Оно тем совершеннее, чем точнее передает ее». Вот почему книги Вольтера жгут те, для кого слово — устное и письменное — только одно из средств обмана.

Со времени Лейпцигского процесса фашизм, предчувствуя поражение, значительно усовершенствовал свои методы. Теперь он прежде всего казнил бы Димитрова, а уже затем доказал бы его виновность с помощью какого-нибудь ловкого фокуса. Именно такой метод был применен им в Чехословакии, в Албании, а теперь он прибегает к нему и в Польше.

Но, чтобы находить и далее применение своим талантам, фашизму, не являющемуся ни лучшей, ни сильнейшей властью, необходимо добиться раскола в рядах противников. Вот почему, превратив ложь в искусство, он усиленно экспортирует ее и находит в демократических странах подручных, следующих его примеру.

Известно, что слова меняются. Лингвисты различают изменение смысла в связи с переносом значения (итальянское «bocca», обозначавшее «щека», превратилось во французское «bouche»[3]), расширением значения («France» обозначало раньше часть Галлии, теперь — территорию несравненно большую), сужением значения (глагол «traire»[4] понимался раньше как «tirer»[5], а теперь употребляется лишь когда говорят о получении молока от коровы или козы).

Но лингвисты еще ни разу не видели, чтобы слово, потеряв одно значение, приобрело противоположное. Это уже не явление из области лингвистики, а ложь,— плод самой подлой и презренной духовной нечистоплотности. Ложь всегда существовала, но фашизм возвел ее в систему, и над этим стоит призадуматься, чтобы ограничить сферу ее воздействия.

Было бы, конечно, наивно сосредоточить внимание лишь на одном из привычных приемов фашизма, который заключается в том, что сначала громогласно гарантируют безопасность границ некоего государства, а затем нападают на это же государство. Такая игра словами означает только, что следует принять самые срочные меры для укрепления международного права и повышения авторитета «клочка бумаги». Сегодня я хочу остановиться на другом — на искажении слов в их каждодневном употреблении, на тенденции, которая находит, повторяю, последователей за пределами Райха и герцогства рода Чиано[6].

Так, например, засылка на территорию иностранной державы провокаторов сопровождается вспышкой сострадания: трубят о «неслыханных мучениях» то судетских немцев, то итальянцев, проживающих па территории Туниса, о которых раньше никто не слыхал. Если же фашистские агенты нарушают общественное спокойствие, совершают террористические акты, то законное наказание за заговоры и покушения будет названо «актом агрессии» против Германии или Италии. Если глава какого-нибудь правительства заявляет о готовности страны защищать свои границы — те самые границы, неприкосновенность которых признало и гарантировало фашистское правительство, — такое заявление будет расценено как «провокация».

Вооруженное вмешательство во внутренние дела страны называется «Восстановлением прав угнетенного меньшинства». Захват чужой территории — «ответом на просьбу народа», которому принадлежит эта территория. Если же маневр с национальным меньшинством — немецким или итальянским,— дающим якобы право вмешиваться во внутренние дела страны, почему-либо не годится (как, например, в Чехословакии, где районы, населенные немцами, были аннексированы раньше, или Албании, где никогда не было сколько-нибудь значительного итальянского меньшинства) — вы спешно заменяете лозунг «о праве народа на самоопределение» теорией «жизненного пространства». И в том и в другом случае стараются прикрыть махинации, не имеющие ничего общего с правами народов, и наклеить благопристойный ярлык на произвол диктаторов и на алчность фашизма.

Так, например, «освобождением народа» будет названа аннексия искони принадлежащей ему территории. Народу, оказывается, обеспечивают «независимость», навязывая короля, который будучи королем Италии может в равной мере раздувать и албанский и эфиопский национализм. Вам нужны деньги? Ну что же, нет ничего проще, как залезть в чужой карман. Сославшись на преступление, имевшее место в столице иностранного государства, объявляют, что за него несут ответственность все евреи, живущие в пределах данной страны, и на этом основании организуют погромы, конфискуют счета в банках. После чего фашистские заправилы провозглашают, что если когда-нибудь начнется война (война, которую сами они готовят и теоретиками которой издавна являются, война, составляющая величие человека, по словам Муссолини, и прозванная «тотальной» Людендорфом, война, подробно описанная Гитлером в «Моей борьбе»),— они провозглашают, повторяю, что если когда-нибудь начнется война, то по вине евреев, и, следовательно, остатки еврейского населения в фашистской стране будут уничтожены. Стараясь придать разбою и убийствам «идеологический» характер, столь удобный, чтобы сбить с толку противника, изобретают определенное число сложных понятий, позволяющих оправдывать любой акт. Так, чтобы скрыть классовый характер фашизма, замаскировать его звериное монополистическое обличье, проступающее при эксплуатации угнетенных и при уничтожении тех, кто ему сопротивляется, был изобретен враг, которого никто никогда не видел, некий весьма удобный идеологический жупел: иудейский марксизм. Иудеями-марксистами становятся, например, Иден, сам Чемберлен, папа Римский, Поль Рейно[7], Кериллис[8], Рузвельт и многие другие.