«Речь на заключительном заседании II Конгресса писателей в защиту культуры»

РЕЧЬ НА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОМ ЗАСЕДАНИИ II КОНГРЕССА ПИСАТЕЛЕЙ В ЗАЩИТУ КУЛЬТУРЫ

Если я оказался вдали от вас и на призыв, обращенный в ноябре прошлого года из Мадрида к писателям всего мира, не ответил «здесь», то только потому, что смерть занесла свою косу над самым близким мне существом, только потому, что в те страшные дни мне довелось впервые узнать чувства, рождаемые агонией, только потому… Но едва я собрался попросту рассказать вам о своей личной драме, надеясь получить прощение за то, что не был рядом с вами,— ведь даже думать об этом мне нестерпимо больно!—в тот же миг я понял: такое сугубо личное, интимное вступление неуместно на Конгрессе, происходящем в торжественно-траурной обстановке войны. Другие, несоизмеримые с моими, грозящие целому народу и всему земному шару страдания накладывают вето молчания на все, что не имеет к ним отношения.

Прошлой осенью в неприступном Мадриде я поклялся вам, испанские писатели, тебе, добрый мой Бергамин[1], что, пока теплятся во мне силы, я, не зная ни сна, ни отдыха, буду во Франции рупором республиканской Испании, и я храню верность этой клятве. Я искренне верил, что в полной мере разделяю с вами горе и счастье, боль и усталость. Но, пожалуй, лишь в эти дни я осознал,— не только разумом, но и сердцем,— как тяжелы выпавшие на вашу долю муки и испытания: каждую минуту вашим женам и детям грозит смерть, на ваших глазах испускают последний вздох недавно полные жизни существа, смерть поражает часто святая святых вашей любви.

Боже! Кто не видел, как тень страдания искажает нежное лицо любимой, кто не видел, как растет час от часу предсмертная цвета увядающих фиалок синева под глазами, кто не видел, как. взгляд, недавно такой ласковый, наполняется ужасом и, словно завороженный таинственным процессом разрушения, останавливается, устремляясь вдаль, кто не сидел у изголовья женщины, обессиленной недугом и покорно уступающей мраку небытия, женщины, которую ты полюбил десять лет назад, которая стала твоей жизнью и которую ты, мужчина, готов защищать, призвав на помощь всю свою силу, разум и веру в то, что мир красив, добр и справедлив, кто не знал этого, тому не понять — всем существом своим,— друзья, вопля отчаяния, стоящего над вашими разрушенными городами и селами, где материнские руки вздымают к небесам трупы невинных младенцев, а рядом суровые герои крепче сжимают в натруженных ладонях ружейные приклады.