«Свет в джунглях»

Вилли Петрицкий

Свет в джунглях

Глава I.

Первый зов Африки

  Колокольный звон, неуверенный и слабый, плещется над малолюдными улицами эльзасского городка Кайзерсберга. Прихожане, одетые по-праздничному в длинные черные сюртуки, идут неторопливо, обмениваясь короткими замечаниями о погоде. Им, солидным ремесленникам и торговцам, землевладельцам и промышленникам, и невдомек, что в это время их духовный наставник пастор Луи Швейцер, давая выход охватившей его радости, как мальчишка, прыгал возле колыбели, в которой покоился его только что родившийся сын Альберт. Затем счастливый отец подошел к большому календарю и отметил знаменательную дату: 14 января 1875 года.

Альберт родился слабым мальчиком. Его родители, которые очень ждали сына — первым ребенком у Швейцеров была дочь — боялись, выживет ли он. Жилище пастора Швейцера и церковь помещались в одном здании, и, когда Луи Швейцер читал проповедь, он невольно прислушивался: кричит ли сын?

Если до его слуха доносился требовательный голос новорожденного, пастор улыбался:

— Мой сын жив! Он кричит!

Вскоре после рождения Альберта семья Луи Швейцера переехала в местечко Гюнсбах, расположенное в живописной долине реки Мюнстера. Эту плодородную долину народ метко назвал Счастливой, и именно здесь, в скромном доме сельского пастора, прошло детство Альберта, его брата и сестер.

...Многострадальна цветущая земля Эльзаса. Ее поля и реки помнят легионеров Юлия Цезаря и всадников Атиллы. Через Эльзас полчища Карла Великого направлялись завоевывать саксов. В течение веков Эльзас был предметом спора двух больших государств Европы — Франции и Германии. После печального для французов финала франко-прусской войны 1870 — 1871 годов Эльзас отошел к Германии, но население его оказывало сопротивление насильственному онемечиванию и сохраняло национальные обычаи. Крестьяне, приходившие к отцу Альберта, носили традиционные треуголки, короткие серые штаны до колен, длинные чулки и туфли с застежками.

Семья Луи Швейцера быстро восприняла сельский уклад жизни, ни в одежде, ни в питании не отличаясь от односельчан. Простота пастора, всегдашняя его готовность прийти на помощь тем, кто нуждался в ней, снискали отцу Альберта всеобщее уважение. Когда Луи Швейцер выступал с кафедры, в церковном зале воцарялась тишина. И только один слушатель — его трехлетний сынишка Альберт — не мог усидеть спокойно. Слушая отца, он зевал. Однако, когда начинали петь, мальчик преображался. Он любил музыку. Музыка радовала Альберта, и он пел громче, чем нужно. Тогда сестра толкала его в бок, заставляя замолчать.

Безмятежные детские дни омрачались двумя обстоятельствами, и первым из них была необходимость ежедневно причесываться. Няня смачивала водой густые и непослушные волосы Альберта, но и это не помогало. Гребень оказывался бессильным. Рассерженная няня твердила:

— Каковы волосы, таков и человек.

Мальчик подолгу смотрелся в зеркало:

— Неужели я такой плохой?..

Омрачали жизнь Альберта неожиданные и частые встречи с местным гробовщиком. Гробовщик всякий раз хватал малыша и, делая страшные глаза, шутил:

— Скоро тебя возьмут в солдаты и оденут в железную одежду!

Альберт вырывался и стремглав бежал домой. Он боялся гробовщика, боялся военных, которые надевают на людей железные оковы. Отцу стоило большого труда развеять эти страхи, но переубедить сына ему так и не удалось. Мальчик ни за что не хотел быть солдатом, а мечтал, когда вырастет, стать кондитером.

В раннем возрасте у Альберта было много увлечений, но наибольшую радость доставляли ему походы по живописным окрестностям Гюнсбаха. Дети пастора с нетерпением ожидали, когда у отца окажется свободный денек. Обычно такие походы организовывались летом. Отец брал с собой Альберта, трех его сестер и маленького братца Пауля, и веселая, шумная компания на целый день отправлялась в горы. Сколько впечатлений оставляли такие экскурсии, сколько рассказов приходилось выслушивать маме, когда дети возвращались домой!

К сожалению, чаще всего Луи Швейцер бывал занят: содержать такую большую семью было нелегким делом.

— Почему папа вечерами сидит в своей комнате над старыми книгами, чернилами и бумагой? — недоумевал Альберт. — Чем он занимается?

Мальчику казалось, что просидеть без движения много часов подряд просто невозможно.

Только значительно позднее он понял, что, уединившись, отец работал. Пастор Луи Швейцер писал не только проповеди, но и яркие сцены из деревенской жизни. Правдивые рассказы пастора на сельские темы сделали известным его имя за пределами Гюнсбаха.

Подлинной душой этой большой и дружной семьи была жена пастора Адель Швейцер. На ней, матери пятерых детей, лежали многочисленные хлопоты по дому. Мама, о которой Альберт всегда вспоминал с особой теплотой, умела не только выкроить из старого отцовского пальто костюмчик сыну, но и, самое главное, умела выслушать малышей, принять участие в их детских треволнениях.

Альберту исполнилось пять лет, и отец отвез его учиться игре на фортепьяно к дедушке — старому пастору Шиллингеру. Дедушка не был профессиональным пианистом, но, по отзывам окружающих, недурно импровизировал и музыку любил страстно. Когда в Люцерне, в Швейцарии, был установлен прославленный орган, старик Шиллингер совершил утомительное путешествие лишь для того, чтобы послушать звучание знаменитого органа.

У дедушки Шиллингера маленький Альберт и получил начала музыкального образования. Уже в семь лет он поразил свою школьную учительницу мелодией собственного сочинения, а уроки пения были для мальчика настоящим праздником.

Альберт Швейцер вспоминал, какое огромное впечатление произвело на него впервые двуголосное пение. Как-то он ждал своего учителя перед классом, где занимались пением старшие школьники. И вдруг из-за закрытых дверей донеслась до его слуха исполняемая на два голоса немецкая народная песня «Там, на мельнице, сидел в сладком покое...» Мальчик должен был опереться на стену, чтобы не упасть от волнения, которое охватило его. «Блаженство двуголосной музыки, — вспоминал Альберт Швейцер, — захватывало меня целиком...»

Возвращение от дедушки Шиллингера было невеселым: заболел отец. Большую часть времени Альберт проводил теперь на сельской улице в играх с детьми соседей. Друзьями его стали дети крестьян. Альберт сердился, что новые приятели относились к нему с недоверием. Он старался поладить с ними, а в ответ слышал насмешливое: «поповский сын». К участию в самых дерзких проказах деревенские мальчишки не допускали его, и, когда Альберту в драке случилось однажды взять верх над соперником, тот в ярости выкрикнул ему:

— Да, если бы я дважды в неделю ел мясной суп, я был бы такой же сильный, как и ты!

Альберт побледнел. Радость его победы была отравлена.

Придя домой, он отказался от супа. На вопросы матери не отвечал, а про себя решил: «Хочу быть таким же, как другие».

Мать подумала, что это мальчишеский каприз, и не стала настаивать. Но она ошибалась. Сын постоянно под теми или иными предлогами отказывался от мясного супа, а купленную для него матросскую шапку потребовал заменить обычной, какие носили его товарищи.

Осенью Альберт отказался носить пальто, перешитое из отцовской рясы. Терпению родителей пришел конец. Отец наказал мальчика, но ни уговоры, ни наказание не могли заставить его отказаться от принятого решения.

Проявленная мальчиком твердость характера не мешала ему подчас поддаваться влиянию сверстников. Альберт с увлечением разделял проказы двоюродных братьев и сестер.

Особенно запомнилась Альберту история «помощи» Лине Мюленбек, невыносимой насмешнице, которая как-то вечером простодушно спросила:

— Ты охотно играешь на рояле, Альберт?

— Да, а что?

— Ты знаешь, мои школьные товарищи дали мне интересную книжку. До завтрашнего утра я должна прочесть ее. Но мама настаивает на том, чтобы я упражнялась на рояле...

Альберт задумался, но вскоре воскликнул:.

— Хочешь, сделаем так: я за тебя поиграю, а ты будешь читать?

— Согласна, — ответила Лина. — Я думаю, мама ничего не заметит. Обычно она в это время занята на кухне. Если ты сумеешь играть громко и мама услышит музыку, все будет хорошо.

Маленький обман удался, и подобные проделки стали повторяться все чаще и чаще, до тех пор, пока однажды, находясь на кухне, мадам Мюленбек не восхитилась:

— До чего же хорошо играет наша Лина!

Тихо, чтобы не помешать дочери, вошла она в комнату и ахнула: за роялем восседал маленький Швейцер, а ее дочь лежала на полу, углубившись в книгу...

Альберт чувствовал себя схваченным на месте преступления. Он не понимал, как Лина может оправдываться, если оба они виноваты. Он, конечно же, не стал бы играть за Лину, если бы она не попросила помощи. Лине он не мог отказать... И к тому же играть на рояле — это ведь ни с чем не сравнимое удовольствие!

К Гюнсбаху в те времена вела тенистая липовая аллея. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву, создавали таинственный колеблющийся полумрак, вызывали ощущение живущей где-то рядом сказки. Ожидать возвращения отца из Кольмара в липовой аллее было особенно приятно.

Альберт пристально всматривается в смутное облачко пыли. Едут или не едут? Но вот, наконец, видна знакомая повозка, в которой сидят отец и старшая сестра. Ее возили в город лечить зубы.

Повозка въезжает в аллею, и Альберт кричит:

— Ну, как дела? Очень больно было?

— Совсем не больно, — отвечает сестра. — И доктор не страшный. Он меня посадил на волшебный стул.