«Ответы на вопросы журнала «Финиковый компот»»

Это нельзя назвать полемикой. Покойный журнал «Пушкин» попросил меня написать рецензию на книгу Семенова, поставив при этом жесткие условия: рецензию надо было сделать за 8 дней и уложиться в 22 тысячи знаков. Я эти условия выполнил, хотя книга была толстая и политематическая. Естественно, рецензия вышла беглая, скомканная, я ей был не удовлетворен. Тем более, что до того я был знаком лишь с несколькими статьями Семенова и не был готов к такому объему поверхностного дилетантизма, эклектизма и просто глупости, который на меня обрушился. Я десять лет участвовал в работе журнала «Скепсис», созданного учениками Семенова — и был заочно куда более высокого мнения об их учителе. И вдруг оказалось, что Семенов — обычный советский «марксистско-ленинский философ» (он, собственно, этот предмет преподавал студентам-технарям), совершено не оригинальный, не понимающий, как все «марксистско-ленинские философы», марксизм (в том числе политэкономию, что я вывел, в частности, из его слов об аренде). На 90 с лишним процентов написанное Семеновым оказалось обычными «марксистско-ленинскими» банальностями, какие присутствовали в учебниках и словарях советского времени, а остальное — глупостью, не выдерживающей никакой критики. Студенты из «Скепсиса» этого не понимали, потому что в советский период не учились. Семенов ответил на рецензию огромным раздраженным текстом, в котором провозгласил себя «наукой», а меня — «дилетантизмом». На 95 процентов этот текст был создан методом автокопипейста, то есть практически ничего нового не содержал. Я, конечно, как только нашлось время, сел писать ответ, но я понимал, что этот ответ должен быть подробным разбором положений Семенова — не одной этой книги, а и других его текстов. А некоторые из этих текстов немаленькие. Например, «Философия истории» — это огромный тысячестраничный талмуд большого формата мелким шрифтом. То есть если всё делать правильно, надо писать книгу такого же размера. Состояние здоровья и разные важные актуальные дела помешали мне закончить даже первую статью про Семенова (я понимаю, что книгу с критикой Семенова никто не издаст — никому это не интересно, поскольку у Семенова, кроме десяти учеников из «Скепсиса» и нескольких разрозненных поклонников, последователей нет, он — чистая маргиналия). Я думаю, я найду все-таки время и как минимум первую статью против Семенова завершу и опубликую. Тем более что сейчас я к Семенову отношусь с полнейшим пренебрежением: большинство его текстов составлены методом автокопипейста (что выгодно с точки зрения гонорара), абсолютно вторичны, неоригинальны и эклектичны и, как у большинства советских «философов», к марксизму имеют только то отношение, что пользуются марксистской терминологией.

4. Есть ли среди российских интеллектуалов (как правых, так и левых) кто-то, кого бы Вы выделили как выдающегося теоретика?

Нет, конечно. Все наши «философы» восходят к советскому периоду, когда никакой философии в стране не было. Единственные, кто были, — это историки философии. Со времен сталинизма философская мысль была убита. То есть в СССР не только не было никакого социализма, но не было и никакого марксизма. Советская бюрократия относилась к марксистской классике как к набору ритуальных текстов, никак не связанных с реальностью и существовавших для того, чтобы с помощью тщательно подобранных цитат оправдывать сиюминутные действия власти. То есть наши «философы» были начетчиками, служителями культа. Это такая же интеллектуальная проституция, как и на Западе, только там, помимо академических «философов» (= шлюх Системы), были и оппозиционные теоретики, непосредственно связанные с борьбой с Системой и не купленные ею (пусть их и было абсолютное меньшинство). Собственно, всё ценное, созданное в марксизме, создали неакадемические теоретики — начиная с самих Маркса и Энгельса и кончая Фаноном или Че. А у нас в стране со времен сталинизма остались лишь жалкие академические шлюхи, пресмыкавшиеся перед Системой, державшие фиги в карманах, шлюхи, с одной стороны, считавшиеся «марксистами-ленинцами», но ничего не понимавшими в марксизме, а с другой стороны — мечтавшие выглядеть серьезными и оригинальными и в результате обычно подпадавшие под влияние тех западных авторов, которых они должны были официально клеймить. На весь послесталинский период пришлось лишь два (!) человека, которые вообще понимали, что такое марксизм: Лифшиц и Ильенков. Но, подобно Семенову, который из трусости ничего «оригинального» о советском строе в советский период не писал, Лифшиц с Ильенковым тоже занимались маргинальными для марксизма сюжетами — из той же трусости. Если бы в стране действительно были философы-марксисты, они не могли бы не понимать, что никакого социализма в СССР нет, что правящий режим — контрреволюционный и антимарксистский, а их долг — бороться с этим режимом, идти в тюрьмы и лагеря. Но они хоть и называли себя марксистами (некоторые до сих пор называют), этого не делали. А предпочитали лизать зад власти. А в тюрьмы и в лагеря шли совсем другие люди.

Если они не понимали, что в СССР не было социализма, — они дураки. Если понимали, но не боролись — трусы. Может ли дурак быть марксистом? Нет, марксизм — слишком сложная система, чтобы дурак смог ее понять. Дурак, конечно, может называть себя марксистом, но от этого он марксистом не становится. Может ли трус быть марксистом? К сожалению, да, так как трусость — это индивидуальная психологическая черта, не связанная напрямую с мировоззрением. Но марксистское сообщество, как сообщество людей, для которых теория без практики бессмысленна, должно трусов из себя исторгать. Поскольку в СССР никакого марксистского сообщества не было, не было и такого исторжения.

Вот эти трусы и дураки и стали учителями и наставниками всех философских кадров в России. Почему отечественная философия и пребывает в таком жалком виде. Еще более жалком, чем на Западе (см. п. 2).

5. Как Вы видите перспективы различных субкультур? Каков их политический потенциал? Есть ли субкультура, которая кажется Вам наиболее интересной? Каково значение субкультурного полиморфизма в современном мире?

Никакого политического потенциала у субкультур нет. Само существование субкультур является свидетельством тяжелого кризиса, переживаемого обществом. Субкультуры — это социальная патология, которая с некоторого времени сознательно поощряется правящими при капитализме классами в целях максимального разобщения общества, так как разобщенным обществом легко управлять и оно не способно консолидироваться и уничтожить власть правящих классов.

6. Как бы Вы кратко ответили на вопрос: что значит быть левым? Возможен ли какой-то категорический императив в революционной этике?

7. Ролана Барта всю жизнь преследовал такой этический парадокс: он хотел быть левым радикалом, но очень любил мелкие прелести буржуазной жизни. Можно ли быть честным левым, сохраняя любовь к хорошему табаку, модной одежде или походам в театр?

Я объединил Ваши вопросы, так как второй является лишь частным случаем первого. При этом Вы неверно излагаете трагедию Ролана Барта. Он не «всю жизнь», а лишь первый период жизни хотел быть левым радикалом. Этот период приходится на время Народного фронта, Второй мировой войны, нацизма и его краха и т.п. Барт был слишком умен, чтобы не понимать, где жизнь, а где пародия на нее. Но он видел, как опасно быть частью жизни. И из-за своей трусости он в конце концов стал частью пародии: после 1968 года всё, написанное им — шарлатанство. Это часто бывает: с возрастом многие становятся глупее, трусливее и гаже. Впрочем, Барт — случай, типичный для целого поколения западных псевдолевых интеллектуалов: по мере того, как «первый мир» становился полностью паразитическим, они тоже превращались в паразитов. Все эти сказки Барта, что любая идеология и любой язык являются фашизмом, — не более чем жалкая попытка оправдать свою трусость: идеологию и язык нельзя отменить, следовательно, фашизм непобедим, а он, Барт, в этом не виноват. Фашизм (в форме неолиберализма), действительно, победил в «первом мире», но Барт виноват: он и не пытался с фашизмом бороться, он к нему приспосабливался.

Вопрос не в модной одежде или любви к театру (в российских условиях, с учетом состояния сегодняшнего театра, любовь к нему — это признание в умственной ущербности и дурном вкусе). Это не препятствует быть левым. Вопрос в том, готовы ли вы всем этим пожертвовать ради освободительной борьбы, то есть все дело в приоритетах. Если готовы и пожертвуете — вы левый, и ваша мораль — революционная мораль. Революционная мораль признает примат общественного блага над частным. Это сопряжено с а) личной храбростью, б) способностью к жертвам и в) умением не по-мещански расставлять приоритеты, в том числе отсутствием тщеславия и способностью к методической неброской работе. На философских факультетах этому точно не учат. К тому же индивидуальная мораль не может существовать отдельно от остальных характеристик личности: личность едина. Когда-то в профсоюзной газете «Солидарность» я наблюдал тогдашнего главного редактора газеты, анархистского вождя Андрея Исаева (ныне — известного одиозного единоросса), который с восторгом обсуждал со своими коллегами-анархистами книги Сидни Шелдона. Я просто глаза выпучил от изумления. Но в результате я оказался подготовлен и не удивился тому, что все эти анархисты продались классовому врагу: анархизм у них был показной, дань моде, а сами они как личности изначально были абсолютно буржуазны.