«Расистские предрассудки под маской либерализма»

А что, революционеры в России, как Басаев в Буденновске, захватывали здания больниц с больными и объявляли их заложниками? Если да, в каком городе это было и в каком году? А может быть, революционеры загоняли целые села в церкви и сжигали их (как усташи поступали с сербами в 1941–1944 годах)? И лагеря смерти с газовыми камерами тоже, надо полагать, русские революционеры придумали и опробовали еще до 17-го года?

Показательно, что когда М. Поздняев спрашивает у А. Гейфман о терроре ультраправом, черносотенном, та презрительно отмахивается: это, мол, чепуха — «погромы — это безобразные выходки толпы. И они вызывали протест, встречали отпор». Ну да. А нападения революционеров на полицейские участки, надо думать, никогда отпора не встречали. И протеста ни с чьей стороны не вызывали. Даже со стороны самих полицейских.

Да и насчет погромов не все так просто. У кого-то они вызывали протест, а кого-то, напротив — одобрение. Организованных черносотенцев в России было, самое меньшее, 400 тысяч. О такой численности ни одна революционная партия и мечтать не могла. А как насчет организации погромов не «толпой», а властями (иногда так явно и грубо, что это признавалось даже Госдумой, как в случае с Белостокским погромом 1–3 июля 1906 года)? А как насчет организатора и вдохновителя Кишиневского погрома 6–7 апреля 1903 года П.А. Крушевана, «наказанного» избранием в Госдуму? Правда, в Крушевана стрелял в июне 1903 года, мстя за погром, Пинхус Дашевский — но это, судя по интервью А. Гейфман, как раз проявление той самой прискорбной «вседозволенности одиночек», которая вызывает у нее осуждение. Кишиневский погром был санкционирован министром внутренних дел Плеве (секретной телеграммой от 25 марта 1903 года). Плеве был убит в 1904 году эсером Егором Созоновым. Ну, это, понятно, тоже проявление прискорбной «вседозволенности одиночек». Подумаешь, ну убили там по указанию Плеве в каком-то Кишиневе каких-то 50 евреев, да 425 ранили, да не то 125, не то 135 евреек изнасиловали — и понятно, что никакого наказания никогда Плеве не понесет, — но это, разумеется, с точки зрения А. Гейфман, не основание в г-на Плеве бомбы бросать.

А. Гейфман говорит далее: «Некорректна, по-моему, позиция: “Реакционная политика правительства — встречная волна народного негодования”. Зависимость тут другая: вседозволенность одиночек — при потакании общественного мнениям (выделено А. Гейфман). Некорректно и аморально говорить о «вседозволенности одиночек» для России эпохи еврейских погромов, когда в стране царила вседозволенность властей. Некорректно и аморально предъявлять претензии к «одиночкам» и к целому «общественному мнению» России начала XX века либеральному историку, выросшему и воспитанному в сытой благополучной Америке конца XX века. А. Гейфман себе просто представить не может (и не хочет) атмосферу, скажем, погромных дней 1905 года, когда только с 18 по 20 октября произошли 690 еврейских погромов — большей частью организованных официальными властями, — в ходе которых было убито от 3 500 до 4 000 человек и ранено свыше 10 тысяч.

Уж наверное в Бостоне, где работала в университете А. Гейфман, ее друзей и близких не пороли плетьми, ее родным не вспарывали животы при погроме и саму ее погромщики не насиловали взводом. Вот если бы семью А. Гейфман при погроме убили, а ее саму — коллективно изнасиловали (а власти на все это глядели бы сквозь пальцы) — интересно, как бы она тогда стала относиться к «вседозволенности одиночек»?

По логике А. Гейфман, власти могут организовывать погромы, то есть осуществлять немотивированный террор против граждан, а граждане не могут отвечать террором на террор, граждане должны покорно и безропотно идти, как овцы, на заклание.

Подобная позиция — это всего лишь слегка закамуфлированная апология погромной политики царизма в России.

Заодно А. Гейфман демонстрирует элементарное невежество в русской истории, сводя весь правый террор к «погромам» и «выходкам толпы». Любой школьник знает, что убийство Николая Баумана — типичный случай индивидуального политического террора — произошло отнюдь не во время погрома, а напротив, во время революционной манифестации. Интересно, а вооруженные нападения и обстрелы боевиками «Союза русского народа» (СНР) демонстраций, митингов и собраний рабочих, социал-демократов, даже профсоюзных собраний — что было для СНР обычным делом — это тоже «погромы» и «выходки толпы»? А убийства депутатов Госдумы Герценштейна, Иоллоса и Караваева — тоже произошли при «погроме»? А вооруженные столкновения и перестрелки с рабочими дружинами, например, в Петербурге — это тоже «погромы»? А попытка организовать покушение на Витте?

Отвечая на вопрос Поздняева «значит, Николай II не виноват? И Ленский расстрел, и “Кровавое воскресенье” — не при чем?», А. Гейфман выдает более чем показательный ответ: «Они — “при чем”, но сообщают нам о духе времени, о духовном кризисе куда меньше, чем Распутин, игры с Востоком, желтые занавески, столоверчение, кокаин и повальное чтение Арцыбашева. Человек, живущий на грани веков, жаждущий смены ориентиров, — в вакууме, он совершенно потерян, ему не на что опереться. Тогда и возникает на горизонте призрак Маркса, охраняющий некое подполье, где живут борцы за народное счастье. Дело прочно, когда под ним сочится кровь, неважно чья, убийцы или его жертвы». Во-первых, не «сочится», а «струится». Некрасова историк русского революционного движения должен знать наизусть, а не приблизительно. Особенно, когда речь идет о таком концептуальном, программном произведении, как «Поэт и Гражданин».

Во-вторых, не надо передергивать. У Некрасова написано четко и ясно:

Где же здесь, интересно, гейфмановское «неважно чья, убийцы или его жертвы»? «Иди в огонь», «иди и гибни», «умрешь не даром» — трижды, как будто специально для А. Гейфман, повторил Некрасов — но А. Гейфман его не услышала и не поняла. Или, вернее, сделала вид, что не услышала и не поняла.

Интересно, а

— А. Гейфман как воспринимает? Неужели тоже как призыв к террору? Счастье для русской литературы, что А. Гейфман родилась слишком поздно — и не служит в цензурном комитете!

«Поэт и Гражданин» был написан и опубликован Некрасовым в 1856 году — в сборнике «Стихотворения» и журнале «Современник». Первый акт революционного террора — выстрел Каракозова — прозвучал только спустя 10 лет. О каких «убийцах» и «жертвах», черт побери, мог писать в 1856 году Некрасов?! Ну нельзя же быть до такой степени неграмотной!

Но главное все же в другом. Главное — в явно проступившем в ответе А. Гейфман презрении к народу России. Для А. Гейфман общество начинается со «среднего класса» — и, возможно, даже не просто со «среднего класса», а с верхней его половины — с «middle middle class» и «high middle class». Всё, что ниже — не существует. Все, кто не занимаются столоверчением, не употребляют кокаин и не читают Арцыбашева — не существуют. Все они — а это никак не меньше 95 % населения Российской Империи — для А. Гейфман быдло.

Абсолютное большинство населения Российской Империи — крестьяне — слыхом не слыхивали ни об Арцыбашеве, ни о кокаине, ни об «играх с Востоком». Распутин, глубоко уважаемый американским «масскультом» как «Russian crazy sex-machine», серьезному историку ничего не говорит о «духе времени» — он говорит только о моральном состоянии царствовавшего дома и не более того. В мистицизм августейшие особы впадали и в другие времена и в других странах — к esprit du fin de siecle это не имеет никакого отношения. Еще бы А. Гейфман душевные заболевания монархов пыталась выдать за показатель «духовного кризиса»!

Спиритизмом занималась ничтожнейшая часть населения России — по определению меньшая, чем в США и тем более в Западной Европе.

Настоящему историку именно Ленский расстрел и «Кровавое воскресенье» говорят о ситуации в России (в том числе о духовной ситуации) в тысячу раз больше, чем Распутин и спиритизм: когда царь так боится собственных подданных, что расстреливает благонамереннейшую и верноподданническую демонстрацию, — уж наверное, это куда более весомое и серьезное свидетельство духовного кризиса «верхов», чем увлечение царя мистицизмом (тем более что последнее было традиционным недугом русских монархов — вспомним Иоанна IV, Павла, двух Александров).