«Советский политический язык»

Советский политический язык (fb2) - Советский политический язык 1436K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Илья Григорьевич Земцов

Советский политический язык

Илья Земцов

Ilya Zemtsov

SOVETSKlI POLITICHESKII IAZYK

ВСТУПЛЕНИЕ

"Предназначением новояза было не только служить инструментом для выражения мировоззрения и мысли… но и сделать все иные формы мышления невозможными".

Джордж Орвелл

Советский язык — явление уникальное. Его нельзя сводить ни к политическому слою русского языка, ни к одной из разновидностей бюрократического лексикона, хотя исторически он, несомненно, возник на основе последнего. Целиком национализированный государством, советский язык насаждается и культивируется коммунистами как универсальный заменитель русского языка. Он постепенно проникает во все сферы духовной деятельности человека — литературу, искусство, науку. Семантика этого языка отражает не социальную реальность, а идейное мифотворчество; она выявляет не объективные общественные процессы и явления, а коммунистическое мировоззрение в его наложении на действительность.

Советский политический язык однозначен. Но, деля мир на полярные субстанции добра и зла, он в то же время и двусмыслен. Эта двусмысленность — следствие двойственности советской социальной системы: социалистической формы, обращенной к внешнему миру, и тоталитарной сущности, направленной к собственным народам. Слова и выражения советского языка, действующие на уровне бессознательной психики, превращаются в сжатые пружины политического манипулирования: с их помощью в человека вгоняются заряды идеологической энергии. Реальность проектируется по законам вымысла: рабство объявляется свободой, ложь — истиной, война — миром и т. д.

Советский политический язык основывается на двух основных компонентах: фикциях, которые коммунистическая философия провозглашает реальностью, и реалиях, представляемых в вице фикций. Отсюда — два различных (но не противоположных) пласта в советском языке. Во-первых, слова-явления, опирающиеся пусть на искажаемые, но существующие факты и процессы советской действительности ("встречный план", "доска почета", "колхоз", "очковтирательство", "анонимное письмо" и т. п.). Во-вторых, слова-фикции, передающие понятия, лишенные всякого социального смысла ("авангард", "боевитость", "внутрипартийная демократия", "дружба народов", "горизонты", "идейность" и пр.).

Поскольку в основе слов-явлений лежат определенные и всегда конкретные социальные факты, это затрудняет, а порой и делает невозможным их безграничное домысливание. Слова-фикции — это в известном смысле духовные "полуфабрикаты", задающие лишь направление для работы воображения. Дорисовывая их нужными (в зависимости от политической конъюнктуры) социальными красками, власти стремятся сохранить их недосказанность — для последующего манипулирования. Новая манипуляция почти наверняка будет отличаться от старой (жизнь не стоит на месте), но все они строго регламентированы коммунистическим мировоззрением, располагающим весьма ограниченным числом идеологических конструкций.

Слова-явления представляют собой более или менее постоянные формулы действительности и не распадаются при соприкосновении (или даже столкновении) с реальностью, ибо разложение (или хотя бы девальвация) заложенных в них идейных стереотипов означала бы крушение коммунистического мировоззрения. Вспомним, с каким завидным постоянством советский язык насаждает идеи "атеистического воспитания", "коммунистической морали", "коллективного руководства" и т. п.

Слова-фикции ("гегемония пролетариата", например) — чрезвычайно пластичны, они способны оперативно "откликаться" на любое изменение политической и социальной ситуации. Если один из компонентов такого словосочетания теряет свою эффективность, его тут же "вынимают" и заменяют другим, больше отвечающим задаче воздействия на массовое сознание (так "гегемония пролетариата" превращается в "гегемонию народа"). При этом традиционное назначение понятия, разумеется, сохраняется: и "гегемония пролетариата", и "гегемония народа" в равной мере камуфлируют самовластие партийного аппарата.

При острых социальных коллизиях содержание слов-фикций меняется радикально. Примеры: замена "диктатуры пролетариата" "общенародным государством"; вариации с выражением "образ жизни" — "пролетарский", "советский", "социалистический" и, наконец, "коммунистический образ жизни". Манипулирование словами-явлениями в определенной мере ограничено их "привязанностью" к конкретному социальному опыту. В этом смысле слова-фикции, в силу своей абстрактности, подвижности и продуктивности, предоставляют советской пропаганде практически неограниченные возможности, хотя и они отнюдь не всегда являются искусственными образованиями. Исторически появление известного числа слов-фикций отражало возникавшие (но так и не возникшие) социальные явления; лишь впоследствии они были идеологизированы. Напротив, некоторые слова-явления первоначально формировались в рамках коммунистической идеологии и уже затем продуцировались в социальную жизнь.

Естественно, что оба эти слоя советского языка не разделены непроницаемой перегородкой. Слова-явления при определенных условиях (когда явление полностью изживает себя) исчезают или превращаются в слова-фикции; слова-фикции в ходе идеологического конструирования действительности начинают отражать реальность. Однако в конечном счете и те и другие различаются лишь ракурсом идеологического манипулирования. В первом случае (слова-явления) действительность накладывается на идеологию, во втором (слова-фикции) — идеология накладывается на действительность. Понятно, что усилия коммунистической пропаганды направлены на поддержание стабильности слов-явлений и обновление слов-фнкций.

Советский политический язык содержит многообразные психологические "ловушки" для духовного захвата человека. В своей же совокупности он действует подобно железной клетке: ограничивает свободное движение тех, кто находится (мыслит, действует) внутри нее. Система "единомыслия" обеспечивается при этом не только (и даже не столько) бедностью оборотов, шаблонностью фраз, стандартностью выражений. Не меньшую роль играет непроявленность, закодированность одних понятий ("вертушка", "распределитель", "кремлевский паек") и чрезмерная информативность (перегруженность информацией) других: "коммунизм", "антисоветизм", "оппортунизм". Перегрузка содержанием лишает человека возможности учесть огромную массу самых различных факторов, строить на их основе сколько-нибудь рациональную систему объяснения.

Советский язык охотно эксплуатирует приемы риторики, стремясь привести людей в состояние социальной экзальтации. Именно эту функцию выполняют такие обороты, как "волею партии", "активная жизненная позиция", "гвардейцы труда", "коммунистическая смена"… С помощью советского языка часто и успешно производится подмена понятий. В его лексиконе (когда речь идет о коммунистической действительности) нет, например, "безработных" (их именуют "лицами, ищущими работу"), нет "кризисов" (это всего лишь "временные трудности"), нет диктатуры (она выступает в благородном облике "демократического централизма"). Важную роль в советском политическом языке играют ассоциации (по аналогии или по противоположности). Если говорится о труде советских людей, то в сознании должен возникнуть ассоциативный ряд: "героический", самоотверженный", в крайнем случае "доблестный". Тот же труд на Западе — "подневольный", "непосильный", "унизительный". Советский народ — "великий", "мужественный", народ США — "многострадальный"…

Реальная жизнь в советском языке отражается с помощью типичных приемов искривления перспектив. Но советский язык способен не только искажать пропорции и контуры действительности, он умеет инечто большее — некоторые явления не отражать вообще. Так, в официальном советском лексиконе совершенно отсутствуют словесные знаки для таких широко распространенных в обществе явлений, как "закрытые письма", "коммунистическая бюрократия" и пр.

Многим советским словам давно придан характер символов: обожествлена "партия", одухотворен "труд", канонизированы "план", "соревнование".

Советский политический язык не столько называет и определяет явление, сколько разоблачает и осуждает. "Отщепенец", "оппортунист", "аполитичность", "отребье" — это уже приговор, приводимый в исполнение в соответствии со статьями уголовного кодекса: "враг народа", "антисоветчик". Советский язык достиг уровня, позволяющего заменить процесс познания лозунгом, марксистской догмой: "Вперед, навстречу коммунизму!", "Слава партии!", "Все — на коммунистический субботник!".

Язык в СССР призван вызывать у людей определенные, нужные властям социальные рефлексы. С этой целью гигантские лозунги водружаются как памятники на центральных площадях городов, выставляются на зданиях и витринах магазинов, заполняют стены кинотеатров ж клубов.