«О «новых» взглядах «старого» писателя»

Владимир Шулятиков О «новых» взглядах «старого» писателя

Г. Скабичевский, очевидно, переживает период какого-то «внутреннего перелома».

В конце прошлого года, на страницах «Русское Мысли»[1] он произнес отповедь «аскетическим недугам» нашей интеллигенции – старался доказать «несостоятельность» и «односторонность» увлечения чисто «идейными» интересами, полного отречения от собственного счастья во имя идеи, которой приносятся в жертву потребности «плоти», – протестовал против того, что интеллигенты, охваченные высоко альтруистическими чувствами, делают из своего альтруизма «особенную профессию» и чуждаются тех или других радостей жизни.

Недавно на страницах газеты «Новости» он снизошел до угождения вкусам самой «серенькой» публике, написавши бойкий фельетон о «породах женщин».

Теперь, в последней (ноябрьской) книжке «Русской мысли» (в статье «Новые течения в современной литературе») он странным образом забыл собственные взгляды на ход развития русской литературы в XIX веке и нарисовал картину этого развития, руководствуясь рецептом, рекомендованным французскими критиками.

Французские критики, вроде известного Лансона, обозревая литературное движение во Франции с конца ХVIII в. до конца XIX в. склонны обыкновенно отмечать только какую-то стихийную смену литературных школ. Они объясняют падение одной литературной школы и воцарение на ее развалинах другой, главным образом, тем, что художественные приемы известной школы и разрабатываемые ею сюжеты обветшали, надоели публике, стали действовать на нее угнетающе, – тем, что литературные принципы известной школы, получивши одностороннее развитие, наложили на искусство слишком тяжелые оковы. И публика радостно бросается навстречу новой школе, обещающей избавить ее от скуки и «гнета», будит в ней новые чувства[2], доставляет новые эстетические наслаждения, освободит порабощенное искусство.

Далее, французские критики устанавливают, что в литературном движении минувшего века сыграли главенствующую роль две школы – романтическая (которой в ее борьбе с ложноклассическими традициями был расчищен путь сентиментализмом) и натуралистическая; вся история литературы XIX века, по их мнению, в сущности сводится к эволюции двух названных литературных направлений.[3]

Г. Скабичевский следует французским критикам, как в изображении процесса «механической» смены литературных школ, так и в оценке исторической роли романтизма и натурализма.

Вот как объясняет он, например, причину «крушения» романтической школы.

Оно произошло, по его убеждению, потому, что романтизм впал в крайность и устарел в глазах общества.

Провозгласивший свободу «чувства», освободивший литературу от рабской подражательности классическим образцам, пересадивший литературу на «родную почву». поставивший ее в «органическую связь с преданиями родной старины» (об этом, по мнению г. Скабичевского, заключалось историческое значение романтизма), вместе с тем заразивший общество страстью к чудесному, мистическому, поселивший в обществе «аскетическое отвращение от земного», помутивший на долгие годы то жизнерадостное, исполненное трезвого идеализма миросозерцание, какое завещал ХVШ век устами своих великих философов – романтизм «начал изнашиваться и ветшать».

«Истрепались его образы, – сначала рыцари со всеми их фантастическими подвигами и злодействами; затем Чайльд Гарольды и Манфреды с их напыщенным высокомерием, напускной мизантропией и поддельным разочарованием; наконец, до смешного утрированные и идеализированные герои романов В. Гюго и Жоржа Санд.

И тогда повсюду общество восстало против романтизма. Мысль общества обратилась к «живой» действительности, населенной миллиардами простых существ – к обыденной жизни».

«Таким образом и возникла на развалинах романтизма новая и поныне господствующая школа натурализма».

Но и нововозникшая школа обречена была через некоторое время на гибель. Источники гибели таятся в ней самой.

Совершили прогрессивную историческую миссию, открывши искусству новый мир – мир «живой» действительности, натурализм не сумел избежать односторонностей и стеснил, в свою очередь, свободу творчества.

Он отожествил себя с наукой и объявил, что «художественное творчество заключается «в переходах от частного к общему». Он поставил непременным требованием искусству – изображать исключительно типическое, делать «обобщения», жизненных явлений. Все случайное и частное, как бы ни было прекрасно, устранялось из обихода художественного творчества.

Изображая же постоянно то, что наиболее часто встречается в жизни, – все «обыденное» натурализм мало-помалу заставил литераторов писать по определенным трафареткам, создать целые галереи «шаблонных» типов. В то же время писатели-натуралисты принуждены «терять в тине мелочей и дрязг повседневной жизни», принуждены делать детальные описания внешней обстановки, окружающей видимых ими героев. Натуралистические произведения буквально загромождаются «микроскопическими» подробностями. «На натуралистическом жаргоне это называется представлением документов человеческой жизни».[4]

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY