«Трава-мурава»

Хо́жу я по травке, хо́жу по муравке.

Мне по этой травке ходить не находиться,

Гулять не нагуляться.

— Травка-муравка что, не знаешь? Да чего знать-то? Глянь под ноги-то. На травке-муравке стоишь. Всё, всё трава-мурава. Где жизнь, где зелено, там и трава-мурава. Коя, кустышком, коя цеточком, а коя и один стебелёк, да и тот наполовину ощипан — это уж как бог даст.

Старая Пахомовна тяжело заболела. Съехались дети, стали утешать, успокаивать: поправишься, мама, а не поправишься, мы такой тебе памятник отгрохаем, какого в нашей деревне ещё не видали.

— Нет, ребята, никаких памятников не ставьте, а положите мне на могилу плуг.

— Плуг. В городах на памятниках про все заслуги покойника пишут, а у меня заслуга одна — плуг. После войны мне в колхозе именной плуг присвоили за то, что я двадцать пять лет бессменно за плугом выходила. А когда я по старости не замогла ходить за плугом, мне тот плуг домой привезли, за сарай поставили. Там он и сейчас стоит.

За сараем, однако, плуга не оказалось.

Дети думали-думали, как быть, и в конце концов привезли от колхозной кузницы какой-то старый, бросовый, порядком проржавевший плуг. Привезли и поставили перед окошком.

Так, глядя в окошко на этот плуг, и отошла старая Пахомовна.

А на севере теплее

Совхоз под Архангельском. Директор и главный агроном, едва я вывалился из катера на берег, заворожили меня своим видом. Оба крепкие, кряжистые, со всех сторон обдутые северными ветрами,— сразу поморская порода видна.

И вдруг мягкая украинская мова.

— Как, откуда сюда попали?

— Не по принудиловке, не по принудиловке,— уже совсем по-северному — и по слову, и по выговору — ответил агроном, он был лет на десять старше своего товарища.

— А всё же?

— Климат здешний дюже понравился,— ответил директор, вытирая ладонью широкое, скуластое лицо. Осенью дело было. Штормило. И по Северной Двине, как по морю, гуляли крутые, гривастые волны.

Потом, уже в конторе, рассказал:

— Я в армии здесь служил, вернулся домой — солнце, земля чернозём, тепло, коже приятно. И ноги босые земля прогревает. А душе неуютно. Как-то мелочно, колюче живут земляки. Разве сравнишь с северянами? Те последнюю рубашку тебе отдадут. И вот поболтался, поболтался — и на Север. Не мог заново прижиться к родной земле.

Совхоз, которым руководят эти два украинца, не из лёгких — под боком Архангельск, большой город, куча всяких соблазнов для людей, и им частенько мылят головы.

— Но эта гигиена по линии начальства, а не северян,— весело смеётся директор.

Рацпредложение

— Ноги у меня резвые, говоришь? Дак ведь у меня и прозвище резвое — председателевы ноги. Откуда прозвище-то? С войны. У нас в деревне всех мужиков на войну забрали, а кому командовать?

И вот думали-думали и придумали рацпредложение: к умной голове резвые ноги приделать.

Умная голова — это Иван Васильевич Махрюков. Бухгалтер колхозный. Ну, министр финансов. Бывало, чтобы там счетами пользоваться или ещё какой подмогой — ни за что. Всё в уме. Глаз только левый эдак прижмурит, и готово: умножил сто двадцать пять на двадцать девять. Одна беда — смалу на костылях. И вот к этому самому Ивану Васильевичу и приставили мои ноги. Мне тогда тринадцать было.

Три года я бегал. Председатель, бывало, в правлении сидит или на крыльце, а я бегаю по полям, по деревням, по покосам — передаю его распоряжения.

Ничего у нас получалось: колхоз всю войну районное знамя держал.

— Не знаю, не знаю, за что мне такой почёт был от братьев. Сама худа, маленька, всю жизнь рукавицей звали, а братья у меня — головой небо достают. Все трое обожали, все трое почитали. И Максим Исаакович, и Терентий, и Егор. Егор строгий был, все в деревне боялись. Бывало, придёшь домой откуда, соседи уж сказывают: «Приходил Егор, глядел тут на твои окошки». А Максим Исаакович, человек служилый, всю жизнь у власти стоял, а что своим детям, то и моим девкам. С ситцем в тридцатых годах, сам знаешь, как худо было, ни за какие деньги не купишь, а Максим Исаакович сколько получит — всё пополам: это своим ребятам, это Татьяниным девкам.

Двадцати шести годков я осталась от мужика, в гражданскую убили. Две девки, свекрова, родима (полжизни болела), а я худо не живала. Братья, бывало, в праздник за стол не сядут, покамест я не приду. Пеняют, выговаривают: опять ты к Егору пошла! Я не знаю, как и быть. Ей-богу. Хоть по расписанью ходи.

А насчёт работы всякой, ещё до колхозов. Я своего поля не пахивала. Не знала, как за сохой ходят. Всё братья.

— Татьяна,— утром кричат,— выйди, посмотри! Годится ли?

А на сенокос ехать — завсегда вместях. Сперва моё сено поставят, а потом себе.

Нет, нет, таких братьев тепере нету. Бывало, всё говорю: за что мне такое счастье? Чем я вас отблагодарю?

— Живи только. Больше с тебя ничего не требуется.

Вот я и живу, всех пережила. Какие дубы пали, а я, как ивка при дороге, от каждого ветра гнусь да качаюсь, а всё живу.

Слуга народа

Пётр Васильевич торговал в потребиловке ещё до войны, а старушонки, завидев кого-либо с покупками, ещё и поныне говорят: «Где была? Не у Петра Васильевича?»

В тридцатых годах селяне не часто ходили в лавку (какие деньги у колхозника?), а если уж выходили, то это было для них целым событием, чем-то вроде праздника. И Пётр Васильевич хорошо понимал это.

— Заходи, заходи, Захар Павлович. Как здоровьице? Как дела?

— Ах, ах, кто пожаловал-то к нам сегодня! Анна Фёдоровна! Долгонько-долгонько не видали тебя, матушка.

Кому какой товар надо, Пётр Васильевич угадывал с полуслова, а то и просто так. А с какой ловкостью, с какой красотой колдовал он на обычных весах-тарелках! А когда дело доходило до мануфактуры, самого дефицитного товара по тем временам, он тут и вовсе преображался. Самый дешёвенький ситчик умел развернуть так, что все ахали.

Петру Васильевичу несколько раз предлагали перебраться в район — талант же у человека! Но Пётр Васильевич на это неизменно отвечал:

— Нет, нет, всю жизнь был слугой своей деревни, в этом звании и умру.

И он действительно умер на посту продавца маленькой деревенской лавчонки.

Зоська Худяков, старый мот и пьяница, любил начальству перо вставить, а тут, когда в деревне колхоз стали переделывать на совхоз, начал ещё и права качать. Потребовал ни больше ни меньше как вернуть паевые, которые он внёс при вступлении в колхоз. Дескать, положено. По уставу сельхозартели, пункт такой-то… И Зоська даже разжился на этот случай старой, затрёпанной брошюркой с этим самым уставом и внушительно потряс ею перед носом управляющего, которого ещё вчера называли председателем колхоза.

— А ведь это верно,— сказал кто-то из случившихся в конторе мужиков.— Был такой устав.

— Давай, давай, Зосим! Тебе тут выпивки надолго хватит.

— Как не надолго! Гумно, да лошадь, да ещё чего сдавал?

Управляющий решил не давать разгореться страстям, а то, чего доброго, вслед за Зоськой найдутся и ещё охотники до получения паевых.

— Товарищи… и ты, Зосим Павлович, совхоз у нас создаётся на базе колхоза, так что вопрос о паевых отпадает.

Зоська был готов к этому и, что называется, на лету срезал управляющего:

— А я по возрасту лет в совхоз не вступаю.

На какое-то время в конторе воцарилась гробовая тишина: все выжидали, сумеет ли вывернуться управляющий.

Сумел. Недаром десять лет бессменно правил колхозом.

— А какая у тебя лошадь была, когда сдавал её в колхоз? Помнишь?

— А как же не помнить-то? — ухмыльнулся Зоська.— Свою лошадь да не помнить. Карюха. Рослая. Пятилеток.

— Иван,—сказал председатель своему шофёру, стоявшему у дверей,— принеси узду с коридора.

Иван принёс.

Управляющий взял от шофёра узду, решительно протянул всё ещё ухмылявшемуся Зоське.

— Возвращаем тебе паевые. Иди на конюшню, бери свою Карюху. Да только ту самую, которую сдавал в тридцатом году.

Самая богатая невеста

— Я самая богатая невеста была, вот ей-богушки! В дом к мужику привезли — вся деревня сбежалась. Все в рвани, в обносках — о господи, глаза бы не глядели. Сорок шестой год, сам знаешь, каково после войны. А я-то как царевна разодета. Платье шолково, рубаха белая с кружевами, рукава лентами перевязаны, янтари, цепи серебряные на груди, на ногах полусапожки на высоком каблуку, со скрипом.

Ну, ну, ахают все, для этой девки и войны не было! А родни-то со мной понаехало! Один стол приставили, другой — всё мало. У свекровы-покойницы глаза на лоб вылезли — чем и угощать? А родня — один достаёт полбуханки, другой — поллитру, третья — картофельник… Сознательные! Со своими хлебами, со своим вином приехали.

А как кончился пир-то, я и гола осталась. Да. В одной юбочке, в какой и на работу ходила, и праздники справляла. Не понимаешь? Не отгадать загадки? Да меня вскладчину в своей деревне одели. Кто чего мог, принёс. Время-то, сам знаешь, какое было. О первом годе после войны. Вот после пира-то меня и раздели, как новогоднюю ёлочку после праздников.

Люди опять ахают да охают, а Окуля Ваньки Павлова, век не забуду, на матюк: «Ладно, Пашка,— это мужику-то моему,— хоть тебе не надо путаться в нарядах».

Вкус победы

— Я долго, до восьми лет, хлеб победой называла.